Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 12)

— А где?

— Если бы я знал, моя дочь уже была бы дома.

Он пошёл к выходу. У двери сканер попросил подтвердить спокойствие.

Ника вернулась к терминалу и нажала «благодарно-тревожный». Экран одобрительно звякнул:

«Отличный выбор. Этот тон помогает сохранить уважение к системе и выразить мягкую обеспокоенность».

— Мягкую, — сказала Ника. — Конечно. У меня внутри мягко горит весь город.

Открылось поле обращения. Вверху стоял шаблон:

«Я, гражданка Ника Соль, подтверждаю, что не ставлю частную боль выше устойчивости общего распределения и прошу пересмотреть статус пациента Соль Кир с учётом дополнительных обстоятельств…»

Ника уставилась на первую строку. Частная боль. Будто боль ребёнка была шумом после десяти вечера. Будто её нужно было заранее извинить перед домом.

Она стёрла строку. Терминал подсветил поле красным:

«Удаление фразы базового доверия может снизить конструктивность обращения».

— Базовое доверие у нас сегодня с переломом. Лечите, если умеете.

Она начала писать сама: «Моему сыну Киру пять лет. У него есть медицинские показания к операции. Хирург подтвердил необходимость Сирвекты-9. Прошу предоставить препарат и операционное окно».

Текст был короткий, ясный, без благодарности за то, что ребёнка пока не вынесли в архив. Терминал вывел оценку: «Тон: напряжённый. Рекомендуется добавить признание ограниченности ресурсов».

Ника дописала: «Я понимаю, что ресурс ограничен».

«Рекомендуется подтвердить, что семья не претендует на преимущество перед другими пациентами».

Она стиснула зубы и добавила: «Я не прошу преимущества перед другими детьми». Это было правдой и не правдой. Она не хотела отнимать лекарство у чужого ребёнка. Она хотела, чтобы её собственный не умер из-за расчёта.

Следующая подсказка была хуже:

«Рекомендуется указать готовность принять решение комиссии».

— Нет, — сказала Ника.

Кир пошевелился.

— Что нет?

— Терминал хочет, чтобы я заранее пообещала быть хорошей девочкой.

— А ты хорошая?

— По обстоятельствам.

— Тогда не обещай. Потом придётся.

Ника улыбнулась и оставила поле пустым. Терминал обвёл строку красным, но пропустил дальше.

Следующий экран попросил подтвердить: «Частная боль семьи не должна ставить под угрозу устойчивость общего распределения». Без галочки апелляция не отправлялась. Ника долго держала палец над квадратом. Этот маленький квадрат и был всей Республикой: не проси, пока не признаешь, что просьба опасна.

Она нажала.

Потом второе подтверждение: «Опекун осознаёт, что некорректная публичная активность может ухудшить медицинский маршрут пациента». Публичная активность. Так называлось желание не хоронить сына молча.

Она нажала и это.

Терминал показал итоговый текст. Он уже не был её обращением. Он стал чужой смирной версией, где мать просила не спасти ребёнка, а рассмотреть возможность пока не считать его лишним. Внизу появилась кнопка: «Подать».

— Ты победила мебель? — спросил Кир.

— Нет. Договорилась о временном перемирии.

— А операция?

— Для операции надо победить мебель повыше.

— У них есть начальник?

— У мебели всегда есть начальник. И он обычно ещё более мебельный.

Она нажала «Подать». Экран погас, потом вспыхнул зелёным. Ника успела обрадоваться и тут же себя за это возненавидела. В больнице радость была как бесплатная конфета с мелким шрифтом.

«Апелляция принята к наблюдению».

Не к рассмотрению. Не к пересмотру. К наблюдению.

Ниже появилась новая строка:

«Профиль опекуна обновлён. Эмоциональная предсказуемость снижена. Вероятность нелояльной активности: умеренная».

Ника медленно выдохнула. Терминал сиял добротой. Только браслет Кира мигнул и выдал короткий янтарный сигнал.

— Мам?

— Всё нормально.

— Когда взрослые так говорят, значит, опять что-то ненормально.

— Ты опасно умный для больницы.

— Это лечится?

— Они попробуют, но мы не дадим.

К ним подошла сотрудница мягкого сопровождения в светлом жилете, с планшетом и выученной улыбкой.

— Гражданка Соль, ваша апелляция успешно включена в процесс наблюдения. Поздравляю с использованием законного механизма.

— Спасибо. Я всегда мечтала, чтобы мою панику приняли к наблюдению.

— Система отметила повышенную напряжённость формулировок. Мы можем предложить вам короткую сессию стабилизации.

— Мне нужен препарат для сына.

— Это медицинский вопрос.

— А я думала, мы в булочной.

Улыбка сотрудницы чуть просела.

— Эмоциональная устойчивость опекуна помогает ребёнку.

— А лекарство помогает ребёнку ещё лучше. Удивительно, правда?

— Я не уполномочена обсуждать распределение препаратов.

— Зато уполномочены обсуждать моё лицо.

— Ваше состояние является частью маршрута пациента.

На её планшете горела карточка: «Ника Соль. Опекун. Риск нелояльности: умеренный. Усилить мягкое сопровождение».

— Я правильно понимаю, что после апелляции вы будете сильнее за мной следить?