Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 13)
— Не за вами. За качеством среды вокруг пациента.
— Среда вокруг пациента сейчас хочет ударить кого-нибудь стулом.
— Фиксировать эту фразу?
— Лучше нет. Стул пока невиновен.
Кир тихо рассмеялся и тут же закашлялся. Ника наклонилась, поддержала его плечи. Кашель был короткий, но после него губы Кира побледнели.
— Вызовите врача, — сказала Ника.
— Приступ не достиг порога клинического вмешательства.
— Он ребёнок, а не порог.
— Сейчас подойдёт наблюдательный модуль.
— Мне нужен врач.
— Ваш запрос передан.
Ника знала, что это значит: запрос ушёл в мягкое болото. Она присела перед Киром.
— Дыши медленно. Будто нюхаешь суп и понял, что лучше не надо.
— Суп хуже киселя?
— Бывает такой суп, что кисель просит прощения.
Через минуту подъехал модуль с датчиком, приложился к руке Кира, пискнул и выдал: «Показатели в допустимом отклонении».
— Видите? — сказала сотрудница. — Состояние стабилизируется.
— Нет. Это машина не испугалась.
Сотрудница ушла, оставив на терминале уведомление: «Рекомендовано воздержаться от самостоятельных обращений в течение двух часов. Повторные апелляции могут усилить тревожность маршрута».
У маршрута, оказывается, тоже была тревожность.
Мужчина с розовой шапкой вернулся через боковой проход. Он увидел лицо Ники и всё понял.
— Приняли к наблюдению?
— Да.
— Сочувствую.
— Это ведь не рассмотрение?
— Нет. Это когда они смотрят, не станете ли вы проблемой быстрее, чем пациент ухудшится.
Он сел рядом.
— Меня зовут Егор.
— Ника.
— Знаю. У вас фамилия на экране всплывала.
— Ничего. Я сегодня тоже узнала о себе много нового. Например, что я умеренно нелояльна.
— Хороший уровень. Начальный.
— Что дальше?
— Сначала усилят сопровождение. Потом ограничат прямые разговоры с врачами. Потом предложат подписать принятие решения. Если начнёте шуметь, скажут, что ребёнку нужен более стабильный опекунский контур.
Ника медленно повернулась к нему.
— Это что значит?
— В тяжёлых случаях ребёнка могут временно перевести под медицинское представительство. Формально — для защиты от эмоционального давления семьи. Практически — мать убирают из решения.
— Они могут забрать у меня голос по его лечению?
— Если вы станете опасно неудобной — да. Не сразу. Аккуратно. С бумажками. Бумажки у них чистые, как совесть после стирки.
— Почему вы мне это говорите?
Егор разгладил шапку на колене.
— Потому что мне тоже кто-то сказал поздно. Я думал, законные способы складываются в силу. Оказалось, они складываются в мой профиль риска.
— А Алиса?
— Ждёт. Как все здесь. Только мы теперь ждём с опытом, а это ещё хуже.
Его номер загорелся серым, и он ушёл. Ника подумала, что больничный сектор похож на сказочный лес без деревьев: каждая крошка здесь становилась уликой.
Терминал позвал её.
«Гражданка Соль, подтвердите ознакомление с обновлённым профилем сопровождения».
На экране появились пункты. Язык системы обматывал её мягкой верёвкой.
«Опекун демонстрирует повышенную эмоциональную вовлечённость».
«Опекун склонен к конфликтной интерпретации административных сообщений».
«Опекун нуждается в поддержке принятия».
«Пациенту рекомендовано ограничение информационной нагрузки со стороны семьи».
— Конфликтная интерпретация, — сказала она. — Это когда тебя душат, а ты неправильно понимаешь объятия.
Она отказалась подписывать. Терминал не обиделся. Он написал: «Отказ от подтверждения также зафиксирован». Машина умела выигрывать и в случае «да», и в случае «нет».
Кир уснул ближе к полудню. Ника сидела рядом и не двигалась, пока у неё не затекла нога. Потом достала личный браслет. Связь с Артёмом была доступна, но помечена жёлтым значком: «Контакт с заинтересованным родственником может повлиять на маршрут пациента».
— Конечно, — прошептала она. — У нас теперь даже брат — погодное явление.
Она всё равно нажала вызов.
Артём ответил. На экране было его лицо из Службы: серый свет, усталость, сжатый рот.
— Ника, что случилось?
— Я подала апелляцию.
Он закрыл глаза на секунду.
— Что ответили?
— Принята к наблюдению.
— Чёрт.
— Не ругайся. Тебя услышит какой-нибудь нравственный принтер.