Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 14)

— Статус изменился?

— Мой. Теперь я умеренно нелояльна, эмоционально вовлечена и конфликтно интерпретирую административные сообщения. Последнее особенно обидно. Я их интерпретирую очень точно.

Артём молчал. Она видела, как он подбирает слова.

— Они усилили контроль? — спросил он.

— Да. И намекнули, что я могу вредить маршруту Кира. Артём, что это значит?

— Пока — сопровождение.

— А потом?

Он не ответил.

— Потом могут ограничить прямое участие опекуна, если сочтут среду нестабильной.

— То есть меня.

— Да.

Ника посмотрела на спящего Кира. Грузовик стоял рядом, будто охранял вход.

— Это твой мир, — сказала она тихо. — Объясни, как просить и не стать виноватой.

— Ника…

— Нет, ты объясни. Я нажала их кнопку. Выбрала их тон. Подтвердила, что моя частная боль не важнее их устойчивости. Не кричала, не била терминал, хотя терминал напрашивался. И что получила? Меня сделали риском. Как надо просить? На коленях? Через благодарность за будущие похороны?

— Я ищу протокол.

— А я сижу рядом с ребёнком, которому нужна операция. Протокол потом сам прибежит и извинится?

— Я нашёл связь со старыми отчётами.

— Какими отчётами?

Он посмотрел в сторону.

— Моими. По семейным рискам. Возможно, их использовали для детских медицинских веток.

Ника сначала не поняла. Потом поняла.

— Твоими?

— Я не знал, для чего их применят.

— Конечно. В Республике никто ничего не знает. Все держат ручку, пока бумага сама подписывается.

— Я пытаюсь исправить.

— Исправь. Только быстро.

Она нажала сброс, но остановилась.

— Артём, один отец сказал, что после жалобы его дочь потеряла место. У Кира браслет уже изменился. Если я сделаю ещё шаг, они могут отодвинуть меня от решения.

— Не делай пока ничего через официальный канал.

— Прекрасно. Законный путь оказался капканом, и теперь ты советуешь не наступать на соседний.

— Да.

— Честно хотя бы.

— Я найду другой вход.

— Найди не вход. Найди лекарство.

Она отключилась первой. Ей было стыдно за последнюю фразу, но стыд не отменял правды. Артём мог искать связи, протоколы, подписи и старые формулы. Ника видела только ребёнка, который спал слишком тихо.

Через минуту браслет Кира мигнул. На её личный экран пришло уведомление:

«В связи с апелляционной активностью опекуна и выявленной нестабильностью семейного сопровождения пациент Соль Кир переводится в режим усиленного наблюдения. Нерегламентированные контакты ограничены. Повторное медицинское окно подлежит пересчёту».

Ниже была строка без видимого заголовка, будто случайно оставшаяся в служебной разметке. Ника наклонилась ближе, прочитала и почувствовала, что в больничном лесу под ногами открылась ещё одна тропа — та самая, по которой выходят не обратно, а глубже.

«Объект пригоден для проверки переносимости отказа».

Глава 6. Человек, который помнит Миру

Артём вышел из Службы Гармонии через боковой шлюз. Главный вход любил публику, а после Кирового браслета, старого лога и слов Ники ему не хотелось лишних свидетелей. Особенно автоматических. Люди иногда моргали и отворачивались. Камеры такой роскоши не имели.

На личном браслете висело предупреждение: «Ваш маршрут может быть пересмотрен с учётом родственной вовлечённости». Ниже мигала рекомендация: «Воздержитесь от нерегламентированных контактов». Артём свернул её. Система вела себя как строгая тётка на свадьбе: мешала всем, но считала, что спасает праздник.

Он сменил служебный маршрут на гражданский. Браслет предложил дорогу через безопасные коридоры, освещённые улицы и две зоны эмоциональной разгрузки. Артём выбрал старую транспортную ветку, где терминалы работали через раз, а стены ещё помнили плакаты до последнего ремонта.

— Вы отклоняетесь от оптимального пути, — сообщил навигатор.

— Я сегодня вообще отклоняюсь. Привыкай.

Ему нужен был Савелий Руд. Когда-то Савелий сидел в соседнем блоке Службы и чинил то, что аналитики называли «непредвиденным поведением интерфейса», а обычные люди — «эта дрянь опять не пустила». Потом жена Савелия умерла после отказа в раннем лечении, и он исчез из Гармонии так тихо, что многие решили: перевели. В Республике исчезновения редко называли исчезновениями. Человека могли оптимизировать, освободить от участия, перевести в иной контур. Хорошие слова. Похоронная косметика для биографии.

Савелий числился ремонтником терминалов в старом секторе у Апелляционного архива. Там ломалось всё: сканеры, очередные панели, автоматы спокойствия, люди. Последнее не входило в заявку, поэтому обслуживалось по остаточному принципу.

Артём нашёл его через старый технический чат. Не официальный. Официальный чат умер три года назад, но его тень ещё ходила по закрытым каналам. В ответ на запрос «нужен ремонт семейной ветки» пришло одно слово: «Поздно». Через минуту второе: «Приходи».

Встречу назначили у терминала утилизации старых браслетов. Место было честное: рядом с баком, куда люди сдавали железки, которые вчера ещё открывали им двери.

Савелий сидел на корточках перед разобранной стойкой и ковырялся в её нутре тонкой отвёрткой. За годы он похудел, поседел у висков и стал похож на человека, которого Республика долго шлифовала наждачной бумагой, но не добилась блеска.

— Соль, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты всё ещё ходишь так, будто пол обязан согласовать твою обувь.

— Рад тебя видеть.

— Это потому, что ты мало меня видишь.

Стойка мигала красным и повторяла: «Приложите действующий браслет». Савелий вынул из неё маленькую плату, и стойка сменила тон: «Спасибо за ответственное участие в обновлении». Он хмыкнул.

— Видишь? Вытащил мозг, а она благодарит. Хорошая гражданка.

— Мне нужна помощь.

— Люди из Гармонии не ходят сюда за эстетикой.

— Мой племянник в больничном секторе. Киру нужна Сирвекта-9 перед операцией. Официальный путь закрыт.

— И ты вспомнил, что внизу тоже есть люди. Трогательно.

— Ты знаешь Миру Вей.

Савелий повернулся. Глаза у него были тёмные, внимательные, злые без суеты.

— Кто сказал?

— Старые медветки. Технические логи. Ты чинил её канал два года назад.

— Логи, значит. Вы там и воспоминания людей по логам читаете?