Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 11)
— Стихи у меня тоже были плохие.
Он открыл первый отчёт. Десять лет назад. Задача: снизить число конфликтов в медицинских и жилищных очередях. Модель искала семьи, которые при отказе или снижении доступа не смогут превратить личную боль в коллективную претензию. Тогда это называлось профилактикой всплесков. Артём помнил, как защищал эту работу. Он говорил, что система сможет раньше увидеть тех, кому нужна поддержка. Он даже верил в это.
В позднейших комментариях его формулы обросли новыми полями: «низкая медиавидимость», «слабая сеть поддержки», «высокая зависимость от официального канала», «эмоционально управляемый опекун». Потом появился отдельный столбец: «детские уязвимости».
Артём почувствовал, как в животе стало пусто.
— Леда, это не мой столбец.
— Уже радует?
— Нет. Его добавили позже.
Он открыл историю изменений. Большая часть была закрыта. Но старые журналы иногда хранили лишнее, как пожилые люди — квитанции за двадцать лет. Артём переключил вид на технические логи.
Появилась знакомая формула. Не целиком, но достаточно: вес семейной связности, вероятность публичной поддержки, устойчивость опекуна, прогноз жалобы, ресурсная зависимость. Это была его логика. Его язык. Только она была пришита к детским медицинским веткам.
Он попытался открыть связанный протокол. Экран мигнул.
«Доступ к раннему протоколу ограничен. Причина: уровень Попечителя».
— Вот он, — сказал Артём.
Леда молчала.
— Видишь?
— Вижу.
— Мой отчёт использовали не для помощи. Им выбирали тех, кто не сможет защититься.
— Пока ты видишь только связь. Не делай из связи признание, иначе система с радостью оформит тебе нервный срыв.
— Мне бы очень хотелось, чтобы это был нервный срыв.
В углу открылось уведомление: «Попытка доступа к архиву детских уязвимостей зафиксирована. Текущий интерес пересмотрен как потенциально родственный». Артём выругался и быстро пошёл через технический журнал, пока окно не закрылось.
Ему удалось открыть одну строку. Всего одну. Но её хватило.
«Соль-Аналитика / детские уязвимости / ранний протокол».
Ниже стояла дата — за год до рождения Кира.
Строка исчезла. Панель закрылась белым экраном. Система написала: «Ваш доступ к собственным ранним отчётам временно приостановлен для защиты объективности проверки».
Савин тихо сказал из второго ряда:
— Когда система защищает тебя от твоих же файлов, это уже семейная ссора.
Артём не ответил. Он смотрел на белый экран и впервые за день не пытался нажать следующую кнопку. За стенами Службы город продолжал светиться графиками. Где-то Ника сидела рядом с Киром, держала его жёлтый браслет и думала, что брат ушёл говорить с машинами.
Он и правда говорил с машинами. Одна из них только что ответила его собственным голосом.
В углу экрана ещё несколько секунд висел обрывок лога, который система не успела стереть полностью. Артём прочитал его медленно, будто каждое слово было не строкой, а подписью под чем-то совершённым.
«Соль-Аналитика / детские уязвимости / ранний протокол».
Глава 5. Апелляция как признание вины
Ника смотрела на кнопку «Подать апелляцию» и думала, что у неё подозрительно добрый цвет. Нежно-голубой. Цвет плакатов, где улыбающаяся семья благодарит Республику за то, что ей разрешили ещё немного не разваливаться.
Терминал стоял в зоне спокойного ожидания. Её сделали как маленький парк без природы: искусственные листья, мягкий свет, лавки. Если не знать, что здесь ждут решения, кому дадут лекарство, а кому — брошюру про принятие, вышло красиво.
Кир лежал в кресле рядом. После разговора с хирургом он быстро устал, но спать не хотел. Держал на груди грузовик без заднего колеса и косился на терминал.
— Мам, апелляция — это лекарство?
— Нет. Это когда просишь умных людей перестать делать глупости.
— А они перестают?
— Иногда делают вид, что задумались.
Кир кивнул и закрыл глаза. Ника поправила ему одеяло, хотя поправлять было нечего. Рукам нужно было дело, иначе они нашли бы ближайший экран.
На терминале висела подсказка: «Апелляция помогает семье выразить доверие к процедуре пересмотра». Ниже мелко: «Неконструктивное содержание обращения может повлиять на профиль опекуна». Нике предлагали жаловаться так, чтобы жалоба не походила на жалобу. Просить помощи, но не выглядеть так, будто она нужна срочно.
Она нажала кнопку. Терминал показал варианты тона обращения:
«Смиренный».
«Конструктивный».
«Благодарно-тревожный».
Ника поискала четвёртый. Человеческого не было.
— Благодарно-тревожный, — прочитала она. — Это как? Спасибо, что вы медленно душите моего ребёнка, я немного волнуюсь?
Кир открыл один глаз.
— Мам, ты опять ругаешься с мебелью?
— Это не мебель. Это государственная мебель. Она первая начала.
Рядом кашлянул мужчина. На соседней лавке сидел худой человек лет сорока с мятой курткой в руках и детской розовой шапкой на коленях.
— Не выбирайте смиренный, — сказал он тихо. — Потом пишут, что семья приняла исход.
Ника посмотрела на него внимательно. В зоне спокойного ожидания незнакомые люди говорили шёпотом, как в лесу, где под каждым кустом сидит камера.
— А конструктивный?
— Там вы сами предлагаете, почему вам можно отказать. Только мягче.
— Чудесно. Остаётся благодарно-тревожный.
— Благодарность ставьте первой. Она как щит. Маленький, картонный, но другого не дают.
— Вы звучите как человек с опытом.
— Третья за два месяца.
— Дочь? — спросила Ника, кивнув на шапку.
— Алиса. Семь лет. Почечная линия. Должны были перевести в зелёный сектор, но после второй жалобы она потеряла место.
— Как потеряла?
— Очень аккуратно. Никто не сказал: «Мы наказали вас за жалобу». Написали: «В связи с выявленной нестабильностью семейного сопровождения требуется повторная оценка». Мы вернулись на три недели назад. В Республике даже месть ходит в бахилах.
Ника посмотрела на браслет Кира. Янтарный свет мигал спокойно, будто ничего личного.
— Значит, не подавать?
Мужчина потер переносицу.
— Если не подадите, напишут, что семья не использовала законный путь. Если подадите плохо, напишут, что семья риск. Если подадите хорошо, примут к наблюдению. Выбирайте, где меньше зубов.