Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 2)

— Ника, слушай. Я попробую открыть дело через служебный канал. Если это обычная задержка, найду, где она застряла.

— А если не обычная?

Он посмотрел на затемнённые поля. Иногда отказ рождался из мелочей: доход, жильё, долги, прогноз ухода, полезность опекуна. Всё вместе складывалось в красивую фразу «ресурсное окно не подтверждено».

— Тогда найду, кто сделал её необычной.

Ника молчала. В этом молчании было много старого: мать, умершая в очереди на перерасчёт лечения; Артём, ушедший в Службу; Ника, сказавшая тогда, что понимать волка изнутри — плохая карьера для овцы.

— Не начинай как чиновник, — сказала она. — Мне сейчас не нужен человек, который объяснит, почему всё сложно. У меня сложность лежит под одеялом и спорит с киселём.

— Я понял.

— Нет. Ты услышал. Поймёшь, когда что-нибудь сделаешь.

Связь завершилась деликатно. Система написала: «Семейный контакт закрыт для снижения эмоциональной перегрузки». Потом предложила оценить качество заботы. Артём поставил одну звезду. Система поблагодарила за обратную связь и предложила курс позитивного принятия ограничений.

— Не лезь туда прямо, — сказала Леда.

— Я не полезу. Я аккуратно посмотрю.

— Это одно и то же. Первое слово честнее.

Артём открывал служебный шлюз. Он ввёл номер Кира. Отказ. Через профиль Ники — отказ. Через кластер Медицинского Кольца — половина полей закрыта. Через прогноз социального раздражения доступ открылся. Забавно: жизнь ребёнка смотреть нельзя, а вероятность скандала вокруг этой жизни — пожалуйста, работайте.

На экране появилась цепочка: первичный диагноз, подтверждение операции, запрос Сирвекты-9, пересчёт, заморозка, мягкая коммуникация. Цепочка летела быстрее обычной больничной волокиты. Здесь кто-то работал чисто.

Артём открыл вторичный прогноз. Экран мигнул.

«Просмотр ограничен. Уровень допуска недостаточен».

Он ввёл ключ старшего аналитика. Система дала три строки и тут же начала их затемнять. Артём успел увидеть обрывки:

«…не медицинский приоритет…»

«…контрольный пациент…»

«…общественная переносимость…»

Потом всё исчезло. Осталась серая плашка: «Данные защищены контуром демографической устойчивости».

Леда тихо выругалась.

— Что ты увидел?

Артём смотрел на место, где была строка «контрольный пациент». Эти слова не подходили к Киру. К Киру подходили больничный кисель, зелёный зверь на кофте, обида на дядю, который не приходил сто лет. «Контрольный пациент» подходил к таблице, где смерть заранее имеет графу для комментария.

— Там не просто отказ.

— Ты уверен?

— Нет. Система очень старается, чтобы я не был уверен.

Он попытался сохранить снимок. Файл не создался. Попытался отправить себе заметку. Пусто. Принтер, старый трус с мигающим глазком, написал: «Печать материалов с родственным конфликтом интересов ограничена. Забота о вашей объективности важна для нас».

— Даже принтер стал моральным, — сказал Артём.

— Закрывай ветку, — сказала Леда. — Пока это выглядит как ошибка, а не как намерение.

— А ребёнок пока выглядит как коэффициент, а не как ребёнок.

Она посмотрела на него устало и зло.

— Думаешь, у остальных здесь нет семей? У меня отец три года ждал протез. Я каждый день видела его дело и не открывала. Если бы открыла, его сняли бы совсем. Система не любит, когда мы доказываем, что мы люди.

— И это нормально?

— Нет. Это работа.

Раньше эта фраза помогала. Это работа. Не ты отказал, а расчёт. Не ты задержал, а контур. Не ты закрыл дверь, а доступ не подтвердился. Ты держишь город от хаоса.

На панели появилось новое сообщение:

«В связи с повторным нарушением нейтральности вам временно недоступны ветки: медицинская демография, семейные прогнозы, детская устойчивость. Для восстановления доверия пройдите проверку рабочей отстранённости».

Ниже была кнопка: «Я принимаю заботу». Второй кнопки не было.

— Они закрыли детскую устойчивость, — сказал Артём.

— Значит, там что-то есть.

— Спасибо, очень успокаивает.

Он зашёл не в дело Кира, а в протокол, который его закрыл. На миг мелькнула метка: демография, раннее распределение, проектный доступ. Артём ввёл обрывок кода, который успел заметить перед блокировкой.

Панель потемнела. Потом появилось белое окно без кнопок.

«Запрос относится к ограниченному проекту. Ваш текущий уровень допуска не позволяет установить, существует ли данный проект».

Артём тихо рассмеялся.

— Хорошо. Нельзя узнать даже то, что тебе нельзя узнать.

— Артём, закрывай.

Он не закрыл. Белое окно дрожало. Внизу, под слоем защиты, на долю секунды проступила строка, как имя на запотевшем стекле.

«КОЛЫБЕЛЬ / контрольная ветка / пациент К. Соль».

Потом экран погас. Не только рабочая панель — весь стол ушёл в блокировку. Над столешницей вспыхнуло сообщение:

«Рабочее место очищается от личной вовлечённости. Пожалуйста, отойдите на расстояние двух шагов. Это поможет вам сохранить доверие».

В зале стало тише. Не совсем тихо — Служба не умела молчать, но люди начали смотреть быстро и украдкой.

Леда почти без движения губ сказала:

— Не говори ничего здесь.

Артём кивнул и отступил. Стол замер, довольный собой. На общей стене Порог продолжал светиться жёлтым, красным и серым. Чужие беды были диаграммами, но Артём знал, как быстро диаграмма умеет взять телефон, позвонить голосом сестры и сказать: «Это твой мир. Объясни, как просить и не стать виноватой».

В кармане завибрировал личный браслет. На маленьком экране горела новая строка:

«Родственный риск подтверждён. Дальнейшие действия будут учтены».

Ниже, там, где обычно появлялись советы про сон, шаги и вред позднего кофе, стояло короткое примечание. Артём прочитал его раз и не смог отвести взгляд.

«Колыбель. Контрольная ветка».

Глава 2. Очередь общественного возврата

Больничный сектор Порога пах чистотой так настойчиво, что Нике хотелось открыть окно и впустить хоть что-нибудь живое: пыль, мокрый асфальт, даже запах дешёвой лапши из автомата. Но окон здесь не было. Всё дышало через фильтры и улыбалось с экранов, будто люди пришли не лечиться, а сдать тревогу в гардероб.

Кир сидел у неё на коленях, хотя для пятилетнего мальчика это считалось ударом по репутации. Он терпел, потому что устал. Ника чувствовала его спину через больничную кофту: горячую после каждого кашля. На запястье у него мигал зелёный браслет. Ника смотрела на этот цвет так внимательно, будто могла удержать его силой взгляда.

Очередь была устроена красиво. Пациентов не ставили друг за другом, чтобы никто не видел, кто дошёл быстрее, а кто исчез. Их рассаживали по цветовым кругам: голубой — наблюдение, зелёный — подготовка, жёлтый — уточнение доступа, серый — сопровождение решения. Красного круга не было. Красный прямо намекал на кровь.

— Мам, мы в каком цвете? — спросил Кир.