Виктор Алеветдинов – Колыбель (страница 1)
Виктор Алеветдинов
Колыбель
Глава 1. Родственный риск
Артём Соль любил первые полчаса смены. В это время город ещё не успевал окончательно рассердиться, а Служба Гармонии знала, где он начнёт. На большой стене Порог светился мягкими пятнами: жёлтое — очереди у медицинских терминалов, серое — задержки транспорта, красное — трудовые споры. Люди там, внизу, волновались, ругались, заболевали и писали жалобы. Здесь всё это становилось диаграммами.
Артём работал старшим аналитиком в отделе ранних всплесков. Название звучало так, будто они занимались погодой, только вместо дождя предсказывали скандалы. Система собирала обращения, медицинские задержки, долги, школьные отказы и ссоры в очередях. Потом Индекс выводил вероятность: где человек устал, а где устал настолько, что может стать проблемой. Республика называла это заботой. Артём называл это работой.
На панели открылся свежий кластер: Нижний двенадцатый сектор, сто двадцать семь обращений по жилищному вопросу, один коллективный отказ от благодарственной анкеты. Последнее было тревожнее плесени. Отказ от анкеты считался началом философии.
— Двенадцатый кипит, — сказала Леда с соседнего места. — Им опять пообещали быстрый ответ.
— Ответ быстрый, — сказал Артём. — Людям не нравится, когда быстрый ответ означает «нет».
— Странные люди. Им бы ещё захотеть, чтобы окно доступа было окном, а не картинкой окна.
Артём пролистал обращения. Мужчина приложил фотографию троих детей возле мокрой стены и написал: «Может, Индекс хотя бы их пожалеет». Система отметила вложение как эмоциональное давление. Артём снял отметку и поставил другую: «семейный фактор повышенной срочности». Квартиру это семье не давало, зато убирало из дела слово «давление». Маленькая победа, размером с запятую.
Кофейный автомат выдал ему стакан и сообщение: «Ваш уровень кофеина соответствует рекомендованной рабочей тревожности». Республика следила даже за тревожностью. Не запрещала, нет. Помогала держать её в приличных рамках.
— Опять правишь формулировки? — спросила Леда.
— Там дети на фото.
— Дети есть у всех, кто хочет пройти без очереди.
— И у тех, кто не хочет жить с грибком на стене.
В семь сорок три общая стена мигнула белым. Не красным, не аварийным. Белым. Служба любила белый цвет для сообщений, после которых у людей холодели пальцы.
«Обновление родственной связности. Просим сохранять рабочее спокойствие».
— Кому повезло? — спросил кто-то из второго ряда.
— Всем, — ответила Леда. — Родня — это не семья, а несертифицированная сеть угроз.
Артём хотел усмехнуться, но его личная панель дрогнула. Значок доверия из синего стал жёлтым. На экране появилось уведомление:
«Выявлена актуальная родственная связность с гражданкой Ника Соль. Статус гражданки: условно-ожидающий. Сектор: Медицинское Кольцо. В связи с потенциальным конфликтом интересов ваш служебный допуск временно скорректирован».
Он прочитал дважды. Ника. Младшая сестра. Они не разговаривали три недели, а до этого два месяца. Не из-за большой ссоры, а из-за мелких, которые годами копятся в углах. Она считала, что он служит машине, которая умеет улыбаться.
Артём открыл подробности. Половина полей затемнилась.
«Коррекция допуска: минус один уровень по медицинским веткам, связанным с родственными обращениями. Минус два уровня по семейным прогнозам. Благодарим вас за добровольное снижение личного комфорта ради прозрачности».
— Добровольное, — сказал Артём. — Приятно, когда тебя толкнули, а потом похвалили за красивый шаг.
Леда наклонилась к его экрану. Увидела фамилию и перестала улыбаться.
— Ника — сестра?
— Да.
— Что случилось?
— Система считает, что мне это вредно знать.
Он вызвал семейный профиль. Панель открыла карточку нехотя, как дверь соседу с плохими новостями. Ника Соль, тридцать один год, Средний Контур, нерегулярная занятость, задолженность умеренная. Ниже — ребёнок: Кир Соль, пять лет. Медицинский статус: условно-ожидающий.
У Артёма похолодело под рёбрами. Условно-ожидающий не был приговором. Это означало: тебя ещё не списали, но попросили не мешать расчёту.
Он нажал вызов. Система предложила три канала: официальный, семейный и наблюдаемый семейный. Семейный был недоступен. Наблюдаемый светился дружелюбно. Республика дружелюбнее всего светилась там, где собиралась подслушивать.
Связь открылась с больничным шумом: вентиляция, далёкий детский плач, голос терминала, желающий кому-то «спокойного участия в ожидании». Потом появилось лицо Ники. Она выглядела так, как выглядят люди после ночи в больнице: не старше, а меньше. Волосы собраны криво, под глазами тени, на плече детская кофта с зелёным зверем.
— Быстро, — сказала Ника. — Я думала, система сначала уточнит, насколько мы родственники духовно.
— Она уже уточнила, и сама обиделась.
— Удобно. Скоро будет жить за нас, если получит лицензию на дыхание.
— Что с Киром?
Ника отвела взгляд. Камера качнулась и показала белую стену, прозрачную перегородку, маленькую руку на одеяле. На запястье мигал жёлтый браслет.
— Нужна операция. Сначала говорили плановая. Потом сложная. Потом оказалось, что сложная — это ещё не страшно. Страшно, когда она социально не подтверждена.
— Диагноз?
— Артём, я мать, не справочник. Сердце, сосуды, гибридная коррекция. Перед операцией нужен препарат. Без него риск высокий.
— Название?
— Сирвекта-девять.
Артём открыл медицинский поиск. Система дала только общую строку: стабилизация перед сложным сосудисто-сердечным вмешательством, ограниченный ресурс, распределение по прогнозу эффективности. Он запросил условия доступа, но экран мягко закрыл поле.
«Ваш интерес связан с родственным риском. Просмотр ограничен для защиты чистоты решения».
— Чистоты, — сказал он. — Конечно. Грязными у нас бывают только люди.
— Что?
— Ничего. С кем ты говорила? С хирургом?
Ника коротко засмеялась. Смех был сухой, больничный.
— Со мной говорили все, кроме хирурга. Регистратор, администратор и консультант по спокойному ожиданию. Одна женщина сказала, что отказ можно пережить безопасно, если правильно подобрать слова. Я спросила, можно ли правильно подобрать слова к кирпичу, который падает на голову. Она записала меня как напряжённую.
— Операцию отменили?
— Не подтвердили. Это важная разница. Отмена звучит грубо, а неподтверждение почти как погода. Облачно, местами смерть, но без паники.
Сзади послышался кашель. Ника повернулась, и Артём увидел Кира. Мальчик лежал на высокой кровати, укрытый до груди. Маленький, бледный, с серьёзным лбом.
— Мам, — сказал он, — кисель опять смотрит.
— Не смотри в ответ, — сказала Ника другим голосом. — Больничный кисель питается вниманием.
— Это дядя Артём?
— Да.
— Тот, который не приходил сто лет?
— Он самый. Только скажи вежливо, вдруг он ещё пригодится.
Кир повернул голову к экрану.
— Привет, — сказал Артём.
— Ты не приходил сто лет, — сообщил Кир. — Но я вежливо.
— Справедливо. Я был занят.
— Все взрослые так говорят, когда не знают, что сказать.
На экране всплыла плашка: «Эмоционально насыщенные разговоры могут влиять на устойчивость пациента и опекуна». Ниже кнопка: «Сделать беседу спокойнее». Артём впервые за утро захотел нажать на государственный интерфейс кулаком.