Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 9)

– В том смысле, что письмо он писал не только Лидии, – объясняет она. – Он и себе писал, и дому, и тем, кто после него будет. Ты же видишь: не успел, а письмо всё равно тебя нашло.

Я молчу.

– Ты там не реви, – добавляет она. – Лучше расскажи, как дом себя вёл, пока вы читали.

– Спокойно, – говорю после паузы. – Тише обычного. Батарея поскрипывала, портрет на стене чуть дрожал, но без концерта.

– Значит, внимательно слушали, – удовлетворённо говорит она. – Если бы были против, лампочку бы тебе сожгли.

Я посмотрю на целую лампу над столом.

– Настасья Петровна, – осторожно спрашиваю, – а ты про Лидию что-нибудь знаешь?

Она не отвечает сразу.

– Имя такое по родне бывало, – наконец произносит она. – Только я не люблю по телефону лишнее говорить. Сначала дом услышит, потом тебе добавит.

– Дом у меня и так всё слышит, – ворчу.

– Твой да, – соглашается она. – Но тут ещё и мой может подключиться.

Я вздрагиваю.

– В смысле?

– Ты думаешь, твои города сами по себе? – спокойно интересуется Настасья Петровна. – У вас всё связанное. Они сначала в городе поругаются, потом кто-то из них к нам на берег приезжает зализывать раны. Ну или наоборот.

В голове сразу всплывает фраза бабушки: «она сама ушла и дверью хлопнула».

– Ты сейчас про кого?

– Было у нас одно время, – говорит она, – что в деревню приехала женщина. Не старая, не молодая. Всё у неё с документами путано, в разговоре осторожная. Тогда я ещё не знала, откуда ветер.

– Она у вас жила?

– Ненадолго, – уклончиво отвечает Настасья Петровна. – Сказала, что к своим приехала, а потом дальше ухала. Только вот, – делает она паузу, – в разговорах у неё проскакивал один дом.

У меня внутри напряжение снова растёт.

– Какой дом?

– Городской. С трамваем мимо окон, с подъездом старым, – перечисляет она. – Всё вспоминала, что по бумагам там ей то ли место осталось, то ли нет. И тоже всё говорила, что сама ушла и дверью хлопнула, значит, теперь и права не имеет.

Фраза совпадает.

Я вспоминаю слова из письма: «считала себя вычеркнутой». И то, как бабушка вчера сказала: «тогда говорили, что она сама ушла».

– Ты её имя помнишь?

– Не уверена, – начинает она. – Тогда по деревне пошёл разговор, что к нам Лида какая-то приехала, а кто говорил Лиза, кто – Лина… Я людей по лицам помню, а по документам у вас вечная путаница.

– А куда она потом делась?

– Дальше уехала, – отвечает Настасья Петровна. – Может, к другим родным. Может, обратно в город, но не в тот дом.

Я поджимаю губы.

– Вы с ней много говорили?

– Настолько, насколько она позволяла, – честно говорит Настасья Петровна. – Она всё больше сидела, смотрела в окно на наш дом и спрашивала, давно ли он так стоит.

– Почему?

– Сказала, что ей снятся чужие стены, – вспоминает Настасья Петровна. – Как будто она ходит по коридору, а дома не узнаёт.

Я перевожу взгляд на открытку с третьим домом.

– Настасья Петровна, – шепчу, – у меня открытка есть. Там дом. Может, ты его узнаешь?

– Ты мне по телефону открытку не суй, – одёргивает она. – Будет время – привезёшь. А пока делай, что можешь.

– Что я могу?

– Для начала записывай. Всё, что узнаёшь и что кто говорит, – объясняет она. – Ты же сама любишь свои блокноты. Одна скажет, что сама ушла и дверью хлопнула, второй напишет «вычеркнута», третий – «дом не успокаивается». Потом сложишь, увидишь, где у вас сказки, а где правда.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Ещё что?

– Бабку свою слушай, – добавляет она. – Она у вас сейчас как проход между тем временем и этим. Она половину помнит, половину стесняется сказать.

– Я вчера с ней была весь день, – возражаю. – Мы всё письмо вместе читали.

– Вчера она была в доме, где письмо родилось, – поясняет Настасья Петровна. – Так непривычно. Ей нужно дома посидеть, чай попить, телевизор послушать, тогда память на место сядет. Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит.

– Ты имеешь в виду сейчас?

– Чуть попозже, – говорит она. – Пускай дом её тоже готов будет.

– То есть у меня в городе дом думает, у неё в дом думает и у тебя в деревне дом думает, – суммирую я.

– Вот, – довольно говорит Настасья Петровна. – Уже начинаешь понимать.

– Хорошо, – сдаюсь. – Я всё записываю.

– И ещё, – добавляет она. – Ты не забывай, что все эти дома не сами по себе. Они по людям скучают. Одни хотят, чтобы вернули обиженных, другие – чтобы признали виноватых.

– А третий чего хочет?

– На третий ты сама посмотришь, – отвечает она. – Не по открытке, а вживую.

В груди что-то ёкает.

– Ты думаешь, мне туда надо ехать?

– Думаю, что ты всё равно туда поедешь, – спокойно отвечает она. – Как к медальону и табличке. Они же тебя не спрашивали, хочешь ты или нет.

– Это точно, – признаю.

– Всё, – подводит итог Настасья Петровна. – Позвонишь мне, когда от своей бабки всё услышишь. Не поленись, записывай слова прямо по ходу разговора. Старики любят полунамеки.

Я улыбаюсь.

– Ты сейчас тоже не всё досказала.

– Я старая, мне можно, – отрезает она. – Сначала твоё дело, потом мои комментарии.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон на стол и некоторое время просто сижу. В комнате тихо.

Часы отмеряют время до следующего звонка.

Я достаю блокнот, тот самый, куда вписала третий адрес, и открываю новую страницу.

Пишу сверху: «Письмо третьего дома. Разговоры».

Ниже записываю: «Лидия/Лида/Лиза? В деревню приезжала. Говорила, что сама ушла и хлопнула дверью. Сон о чужих стенах. Дом с трамваем».