Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 10)

Чернила ложатся ровно.

Из шкафа, где стоит папка, слышится тихий шорох.

– Это не для тебя, – говорю я вслух. – Это для меня.

Дом не возражает.

Я смотрю на телефон. Номер Марии Ивановны на экране как будто сам просится под палец.

«Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит», – сказала Настасья Петровна.

Я прикидываю. Если сейчас около шести, бабушка уже дома.

Звоню.

Она берёт почти сразу.

– Веруся? – голос у неё немного уставший. – Ты уже поужинала?

– Почти, – отвечаю. – А ты?

– Я только что чайник выключила, – говорит она. – Прямо в тот момент, как телефон зазвенел.

Я скосила взгляд на потолок.

– Мне тут деревня посоветовала, – осторожно начинаю, – с тобой ещё раз поговорить.

– А деревня у тебя, значит, отдельный орган власти, – устало усмехается бабушка. – Ладно, что там деревня сказала?

– Что вчера ты много чего не договорила, – говорю прямо. – Про дом. Про Лидию. Про то, как её «вычеркнули».

Она некоторое время молчит.

– Вчера я была в той квартире, – вздыхает она. – Там у меня одно состояние. Сейчас другое. Может, и правда что-то вспомню.

Я устраиваюсь поудобнее, беру ручку.

– Я записываю, – предупреждаю.

– Ты как всегда, – чуть мягче говорит Мария Ивановна. – С самого детства всё записываешь.

– Иначе не соберу, – признаю.

Она хмыкает.

– Ладно. Ты в письме эти слова прочитала, да? Что Лидия считала себя вычеркнутой.

– Да.

– А я помню, как у нас на кухне однажды сказали: «Она сама себя вычеркнула».

Где-то внутри всё сжимается.

– Кто сказал?

– Кто-то из старших, – неуверенно отвечает бабушка. – По-моему, твой прадед. Или его сестра. Они тогда спорили, кому дом отдавать.

– Это тот дом, где ты была свидетелем?

– Нет, – неожиданно говорит она. – Другой.

Я на секунду забываю дышать.

– Как другой?

– До того дома, что тебе по наследству достался, у нас был ещё один, – объясняет бабушка. – Старый, с деревянным подъездом. Там жила наша дальняя родственница.

– Кто она была тебе?

– Двоюродная тётка, наверное, – думает она вслух. – Сейчас уже и не сосчитаю. Женщина непростая, характер с перцем.

– Её тоже вычеркнули?

– Как раз про неё и говорили, – подтверждает бабушка. – Что она сама ушла и дверью хлопнула.

Фраза падает в блокнот почти без моей помощи.

– Что тогда случилось?

– Тогда был большой разговор, – вспоминает Мария Ивановна. – Дом старый, на хорошем месте. Все решили, что он слишком хороший для одной.

Я чувствую, как в голосе бабушки поднимается старое раздражение.

– Сначала её убедили, что ей там плохо. Потом сказали, что документы на других оформят. А про неё – что, если захочет, всегда сможет вернуться.

– Вернулась?

– Конечно, нет, – сухо отвечает она. – Её потом так и вспоминали: «это та, что сама ушла».

Я делаю пометку.

– А где она была после этого?

– Поговаривали, что к родным в деревню поехала, – говорит бабушка. – Куда именно, я тогда не вникала. У меня свои дела были.

У меня в голове тут же всплывает голос Настасьи Петровны: «приехала женщина, говорила про дом с трамваем, потом дальше ухала».

– Мария Ивановна, – осторожно спрашиваю, – а ты улицу помнишь?

– Помню, что там трамвай ходил под окнами, – говорит она. – И магазин на углу, где мы халву брали. А как он назывался…

Она замолкает.

– Что?

– Подожди, – шепчет бабушка.

Я слышу, как она отставляет кружку, как шуршит ткань халата.

– Ты сейчас удивишься, – медленно говорит она. – Но, по-моему, это тот же район, где твой третий дом стоит.

У меня пересыхает во рту.

– Ты уверена?

– На сто процентов уже не уверена ни в чём, – признаёт она. – Но название улицы очень похоже. Тогда, правда, дома там другие были. Одни снесли, другие подлатали.

– То есть сначала одну родственницу «вывели» из одного дома, – подводя итог, говорю я, – потом история повторилась с другой.

– Не сразу, – поправляет бабушка. – Там между этими делами годы прошли. Люди успели умереть, новые подрасти, но слова у нас в семье не менялись. Всё та же «сама ушла, сама виновата».

Я вспоминаю строчку письма: «я пошёл на поводу у чужих требований».

– А ты тогда что делала?

– Слушала, – честно говорит Мария Ивановна. – Мне было мало лет. Кто меня бы всерьёз принимал.

– Тебе было больно за неё?