Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 8)

Я сажусь на кухне, наливаю себе чай, откусываю кусок бабушкиного пирожка, который она заботливо оставила. Начинка яблочная, спокойно сладкая.

Телефон лежит рядом.

Я обещала Марии Ивановне, что позвоню Настасье Петровне.

– Ещё чуть-чуть, – говорю сама себе. – Сейчас доделаю с кухней, и потом буду заниматься домами и духами.

Дом не против.

Я мою посуду, протираю плиту, вытаскиваю из ящика старую тряпку и отправляю её в стирку. Начинаю разбирать верхние полки в сервантной части шкафа.

На одной из них нахожу коробку с дядиными конвертами. Там пустые чистые конверты, марки, несколько старых открыток с видами города.

Я открываю коробку, просматриваю открытки. На трёх – знакомый фасад того самого третьего дома. Ещё до ремонта, с потёртым фасадом, с облупившейся краской на балконах.

– Ну конечно, – шепчу.

Дом продолжает подбрасывать мне свои подсказки.

Я возвращаю всё на место, но одну открытку оставляю. Ставлю её на стол, прислоняю к настольной лампе. Теперь на меня смотрят сразу две пары окон: нарисованных и настоящих, в моей квартире.

Тишка прыгает на стол, внимательно рассматривает открытку, потом перевозит взгляд на дверь шкафа, где лежит папка.

– Да, это он, – говорю я коту. – Твой будущий объект наблюдения.

Он тихо фыркает и уходит на кухню нюхать миску.

День идет своим ходом.

Я успеваю развесить выстиранные занавески, собрать мусор, вынести пакет до контейнера, по дороге постоять пару минут, глядя на снежную кашу во дворе.

Люди бегут в магазин за мандаринами, кто-то несёт ёлку, дети лепят снежную бабу.

Всё нормально. Только у меня в квартире между папкой и открыткой расстилается тропинка в третий дом.

Когда свет за окном начинает темнеть, я уже не могу притворяться, что просто занята домашними делами.

Шторы на месте, полки тоже, кухня дышит свежепомытой плитой. Пыль почти всю я победила.

Письмо, хранящееся в прозрачном файле, спокойно лежит в папке. Папка стоит на своей полке.

Внутри всё раскладывается примерно так же: медальон – в первой части моей жизни, глиняная табличка – во второй, портрет – в третьей, теперь вот письмо – в четвёртой.

– Ну что, – говорю я вслух. – Кажется, бытовая программа выполнена.

Часы на стене откликаются громким щелчком механизма.

Я возвращаюсь к столу, беру в руки телефон.

Марии Ивановне я обещала позвонить, как только поговорю с Настасьей Петровной.

Я смотрю на открытку с видом третьего дома, потом на шкаф, где покоится папка.

– Ладно, – говорю. – Пора подключать деревню.

Дом слушает.

Я открываю список контактов, нахожу номер Настасьи Петровны. Большой палец зависает над зелёной кнопкой.

Внутри всё равно есть лёгкий страх. Не перед ней – перед тем, что начнётся после разговора.

Но с того момента, как я подписала файл карандашом, у меня уже мало вариантов.

Нажимаю вызов.

Гудки идут в пространстве между городом и деревней, между моей квартирой и тем самым домом на открытке.

А что скажет мне Настасья Петровна, уже тянет на отдельный разговор.

Глава 4. Бабушкины полунамеки

Гудки тянутся один за другим, и я уже успеваю подумать, что Настасья Петровна ушла кормить коз или разбираться с соседями.

На шестом она берёт трубку.

– Ну, – слышу голос, – кто там ещё живой в это время?

– Я, – говорю. – Городская.

– А, Веруся, – тон сразу мягче. – Ну выкладывай. Я чувствую, там у тебя не только шторы стираются.

Я смотрю на шкаф, где стоит папка с файлом «Письмо третьего дома».

– Помнишь, я тебе звонила, когда конверт из стены вылез?

– Помню, – фыркает она. – Такое забудешь. Что, обратно в стену залез?

– Нет, – вздыхаю. – Мы его с бабушкой открыли.

На том конце наступает короткая пауза.

– Ох, – говорит она. – Всё-таки не выдержали до послезавтра.

– Бабушка приехала и сказала, что это уже серьёзно, – оправдываюсь. – Мы сделали всё по инструкции: руки помыли, дом поблагодарили, читали вслух, без смеха.

– Правильно, – одобряет Настасья Петровна. – И что же ваше письмо?

Я выглядываю в окно. Над двором висит серый декабрь, на балконе напротив сушатся коврики, кто-то вешает гирлянду.

– Письмо от Сергея Николаевича Лидии Павловне, – говорю. – По тому самому третьему адресу.

– Живой?

– Письмо – да, – уточняю. – А вот автор, сам знаешь…

– Это понятно, – отмахивается она. – Чего пишет?

Я чувствую, как во мне включается внутренний диктофон.

– Пишет, что когда-то неправильно оформили дом. Что Лидию как бы вычеркнули. Что дом её был, а сделали вид, что нет. Что он тогда пошёл на поводу у родственников.

– Угу, – протягивает она. – Признание значит.

– Ещё говорит, что дом не успокаивается, пока всё не назвать своими именами.

– Это он верно подметил, – спокойно отвечает Настасья Петровна. – Дома такие вещи долго помнят.

– А самое главное, – продолжаю, – он не дописал. На словах «я должен был рассказать вам это раньше…» чернила обрываются.

– Руку отвели, – констатирует она. – Или времени не дали.

– Внизу половина даты. Тридцать первое декабря, какой-то год. И внутри клапана, там, где ты сказала посмотреть, – надпись «если не успею».

Настасья Петровна шумно вдыхает.

– Ну вот, – говорит. – Сами себя и обвели.

– В смысле?