Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 7)

Дом реагирует тихим потрескиванием батареи.

– Слышишь? – шепчет бабушка. – Одобряют.

Я улыбаюсь.

– Ладно, – говорю вслух. – Будет у нас отдельное дело.

Достаю простой карандаш из керамической кружки с ручками и карандашами. Секунду думаю и прямо на краю прозрачного файла, над конвертом, аккуратно подписываю: Письмо третьего дома.

Почерк у меня не такой строгий, как у Сергея Николаевича, но буквы получаются понятные.

Как только я ставлю последнюю точку, лампа над столом чуть дрожит светом, словно проверяет, что написано.

– Всё, – вздыхает Мария Ивановна. – Дело открыто.

Она говорит это спокойно, как о чём-то привычном. А я чувствую, как где-то внутри щёлкает невидимый выключатель.

До этого письмо было просто странной находкой. Теперь у него есть своё место, подпись и рамка.

– Ты понимаешь, что этим сейчас всё и началось? – тихо спрашиваю у бабушки.

– Понимаю, – она не отводит взгляда. – Но оно и так началось, как только конверт вылез из стены. Ты только догнала.

Мы молчим.

Тишка выбирается из-под кресла, уверенной походкой подходит к столу, прыгает на стул, потом на столешницу. Я машинально хотела бы его отогнать, но дом, похоже, не против.

Кот подходит к папке, нюхает край файла с письмом и аккуратно ложится рядом. Не сверху, а впритык, так что его бок касается прозрачного пластика.

– Всё, – заключает бабушка. – Охрану назначили.

Я хмыкаю.

– Хоть кто-то в этой истории доволен с самого начала.

Мария Ивановна поднимается.

– Ладно, мне пора. Ты тут не зацикливайся, – советует она. – Чайку попей, квартиру поделай, к слову, привыкни. До вечера у тебя, небось, ещё тысяча бытовых подвигов запланирована.

– Буду героически стирать шторы, – обещаю.

– Потом позвони, как с Настасьей Петровной поговоришь, – напоминает она.

Мы собираемся в коридоре. Я помогаю ей застегнуть пальто, подаю сумку. На пороге она ещё раз оглядывает комнату и задерживает взгляд на портрете.

– Ты уж, Серёжа, не мешай девчонке, – говорит она в пространство. – Она и без тебя на себя дел набрала.

Портрет молчит, но в раме что-то легко щёлкает.

Я провожаю бабушку до лифта. В подъезде пахнет пылью и чужими ужинами. Около окна кто-то уже повесил мишуру, за стеклом неуверенно мигает гирлянда.

– Город к Новому году готовится, – вздыхает Мария Ивановна. – А у нас, как всегда, своё.

– У нас тоже праздник, – отвечаю. – Просто специфический.

Она улыбается и машет рукой.

Я возвращаюсь в квартиру.

Ключ немного туже проворачивается в замке, но дверь открывается мягко. В прихожей тепло. Бабушкина энергетика ещё не успела раствориться.

Я вешаю свой пуховик, перевожу дыхание и иду в комнату.

Папка с письмом спокойно лежит на столе. Тишка переместился на подоконник и изображает равнодушную кошку, но уши у него направлены сюда.

Я беру папку в руки, чувствую её вес. Это уже не просто набор дядиных бумаг. Там теперь и моя задача.

– Ладно, – говорю. – Полежишь пока в шкафу.

Я аккуратно ставлю папку на отдельную полку. Пространство там, конечно, не музей, но всё-таки не самый нижний уровень. Рядом несколько папок с моими документами и одна тонкая – там медальонная история.

Когда я подвожу папку к краю, откуда-то сверху, с антресолей, падает тонкий пучок пыли. Он оседает прямо на корешок.

– Хорошо, – бурчу. – Понимаю, что давно надо было навести порядок.

Шкаф тихо поскрипывает.

Я захлопываю дверцу и почти слышу, как внутри устраиваются полки, подстраиваясь под нового жильца.

Дальше у меня по плану бытовой день.

Чтобы не дать голове закипеть от одних и тех же мыслей, я намеренно начинаю заниматься квартирой.

Снимаю старую скатерть с кухонного стола, вытряхиваю её над ванной, достаю из пакета новую – ту, что купила ещё осенью и до сих пор не расстелила. Пока разглаживаю её по столу, ловлю себя на том, что в глаза всё равно лезет надпись Письмо третьего дома, будто я её не на файле, а у себя на лбу написала.

Пытаюсь отвлечься стиркой.

Сматываю с карниза занавески, снимаю прищепки, складываю ткань, не глядя на окно. Ношу бельё в машинку, закидываю порошок.

Стою, смотрю на крутящийся барабан.

Под монотонный шум всплывают в голове слова Сергея Николаевича: «вычеркнута», «дом не успокаивается», «я должен был рассказать вам это раньше».

Я включаю режим дополнительного полоскания, как будто от этого мысли станут чище.

Из ванной перебираюсь в комнату.

Расставляю по местам свои книги. Часть уже переехала на новые полки, часть до сих пор живёт в коробке.

Открываю коробку. На самом верху лежит блокнот, в который я когда-то выписывала адреса и телефоны всех причастных к истории медальона.

Я перелистываю его. Там старые записи: Настасья Петровна, Олеся, номер участкового из деревни, ещё пара фамилий. На задней странице – столбик адресов.

И среди них тот самый третий.

Я не помню, когда успела его туда внести. Наверное, в один из вечеров, когда пыталась систематизировать дядины бумаги.

Я беру ручку и рядом дописываю: Письмо Лидии Павловне, незакончено.

Рука сама выводит эти слова.

Когда я захлопываю блокнот, из коробки выпадает тонкий листок с покупательским списком: «шторы, крючки, чайник, полка». Листок планировал знакомство с нормальной бытовой жизнью.

Я поднимаю его, усмехаюсь и прикалываю магнитом к холодильнику.

Квартира чуть шумит.

– Я знаю, – говорю дому. – Я обещала сначала жить, а потом расследовать.

Ответа нет, но лампочка на кухне мигает один раз, как подмигивание.

Я продолжаю обустройство.

Прикрепляю на дверь в коридоре крючок для сумок, поправляю коврик, переставляю обувь. Смываю пыль с подоконников.

Каждый раз, когда прохожу мимо комнаты, взгляд всё равно цепляется за шкаф, где поселилась папка.

К обеду я осознаю, что, сколько бы ни раскладывала вилки и тарелки по полочкам, внутри меня всё равно главная полка сегодня одна. На ней – письмо.