Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 5)

– Так и было, – подтверждает Мария Ивановна. – Сначала на неё шло всё. Потом решили, что без неё спокойнее.

Я поднимаю на неё глаза.

– Ты тоже была против?

Она отводит взгляд.

– Я тогда молчала. Мне казалось, что меня это не касается. Своих забот хватало. А сейчас вот, видишь.

Я смотрю в текст.

Сергей пишет, что годы прошли, но он понимает: «дом не успокаивается». Что пока живы те, кто помнят, нужно хотя бы назвать всё своими именами.

– Ты слышишь, как он выражается? – бабушка кивком указывает на лист. – Дом не успокаивается. И это пишет человек, который всю жизнь оставался материалистом.

Я улыбаюсь.

– После смерти он тоже не успокоился.

– Я вижу, – она кивает на портрет.

Я дохожу до фразы, которую уже видела.

– «Я должен был рассказать вам это раньше…»

И всё.

Дальше – пустота.

Чернила исчезают в середине строки. Ни точки, ни запятой. Даже последний слог обрывается, словно кто-то врезал по руке, когда он писал.

Мы молчим.

Слышно, как на кухне шумит холодильник.

Я переворачиваю лист. На обратной стороне – ничего.

– Может, он второй лист начал? – тихо говорит бабушка.

Я достаю из конверта следующий.

На нём уже нет обращения. Только строки, похожие на черновик. Фразы не закончены, некоторые зачёркнуты. На полях – адрес третьего дома. Повторён несколько раз, с номером квартиры, с пометкой «ранее принадлежал…» и дальше выведена фамилия, которую он замазал.

– Лидина девичья, – комментирует Мария Ивановна.

Я чувствую, как под ложечкой неприятно тянет.

– То есть дом был её?

– Сначала – да. Потом его переписали.

– На кого?

Бабушка смотрит в окно.

– На тех, кто громче всех говорил, что ей там не место.

Я не перебиваю.

Она долго молчит, потом возвращается взглядом к листу.

– Меня тогда позвали свидетелем. Я подписала бумаги. Сергей всё объяснил так, будто по-другому нельзя. Я поверила.

Я ощущаю, как внутри неё поднимается старое чувство вины.

– Ты была молодая, – говорю.

– Я была удобная, – поправляет она. – Удобным людям легче жить. Пока не приходит время платить по счетам.

Дом откликается лёгким потрескиванием.

Я перевожу взгляд к нижней части листа. Там, где обычно ставят дату и подпись, стоит только половина.

– Смотри, – показываю бабушке.

Внизу видно: «31.12.20…»

Последние две цифры года исчезли. Линия обрывается на полуслове. Чернила идут и тают.

– Новый год, – тихо говорит Мария Ивановна. – Какой-то из его последних.

– Наш сейчас тоже к Новому году идёт, – напомню я.

Она кивает.

– Любил он эти символы, – вздыхает. – Всё у него в календарь укладывалось.

Я снова перечитываю половину даты.

– То есть он решил написать ей под Новый год. Написал часть, не дописал, не отправил. Письмо осталось здесь.

– А теперь его достали, – подтверждает она. – Дом помог.

Меня не отпускает одна мысль.

– А старая обида в чём именно? В том, что дом переписали?

– В том, что её выставили из него, – отвечает бабушка. – Не руками выталкивали, а бумагами. Но суть та же.

– А ты с ней была знакома?

Мария Ивановна поджимает губы.

– Так это же… – она прерывается. – Ладно, об этом попозже.

Я вижу, что ей тяжело.

– Ты не хочешь говорить?

– Хочу, да не знаю, с чего начать. Там целый узел.

Дом будто прислушивается к каждому её слову. Я чувствую это по тому, как меняется воздух в комнате.

– Я ещё не понимаю, – признаюсь. – Но чувствую, что это не просто «отнять дом и вернуть дом».

– Не просто, – подтверждает она. – Там было много лишних людей и лишних слов. Там Лидию сделали виноватой за всё, за что не знали, кого обвинить.

Я провожу пальцем по полям листа. Там, где он замазал фамилию, бумага немного толще.

– А почему он решил исправить именно сейчас?

– Потому что ему стало тяжело смотреть на этот дом, – Мария Ивановна переносит взгляд на портрет. – Он же знал, что не вечный. Хотел хоть что-то поставить на место.

– Не успел.

– Вот поэтому письмо и пришло к тебе, – спокойно говорит она. – Тебе проще. Ты в этом не участвовала.

Мне совсем не кажется, что мне проще.