Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 2)

Конверт лежит на полу, будто всегда там был.

– Ну здравствуйте, – выдыхает из меня.

Тишка выгибает спину, шипит и прячется за ножку стола.

Я очень хочу сейчас поверить, что это просто кто-то засунул его под плинтус десять лет назад, а сегодня он «выпал». Называется, усадите меня за стол, включите свет и скажите, что у меня богатое воображение.

Но я увидела, как бумага выдвигается из щели.

Пока я собираюсь с мыслями, дом будто тоже задерживает дыхание. Внутренний шум почти исчезает. На кухне затихает холодильник, на лестничной площадке никто не ходит, даже телевизор у соседей перестаёт гудеть.

Я откладываю лист, встаю и медленно подхожу к конверту.

Он самый обычный. Плотная бумага, чуть пожелтевшая от времени. Края ровные, без зубчиков. На лицевой стороне надпись.

Почерк я узнаю сразу.

Сергей Николаевич.

Чёткие буквы, аккуратный наклон. Я уже видела его подпись и заметки на полях. Только одно дело – листы в папке, другое – конверт, который вылез из стены квартиры, где этот человек жил до конца своей жизни.

Я наклоняюсь и поднимаю его двумя пальцами.

Бумага шершавит кожу, слегка похрустывает. Внутри что-то есть. Шорох напоминает о нескольких сложенных листах.

– Твою же… коммунальную реформу, – шепчу я.

Ругаться прямо при портрете дяди всё ещё не решаюсь.

Почтовый штемпель напечатан поверх адреса. Круглая отметка растеклась по бумаге, но месяц прочитать можно. Декабрь. Год размывается.

Самое странное – адрес получателя.

Город знаком. Улица та, где стоит тот самый третий дом. Номер и квартира совпадают с теми, что я уже встречала в бумагах.

Имя и отчество – Лидия Павловна.

Фамилия смазана. По первой букве можно спорить: то ли К, то ли Ж, то ли когда-то было одно, а потом кто-то прошёлся влажным пальцем по чернилам.

И всё это лежало в моей стене.

На обратной стороне конверта – подпись отправителя. Фамилия Сергея Николаевича, написанная уверенно, без пауз. Чуть выше клапана заметно слово, нацарапанное позже: «Вернуть».

Конверт не вскрыт. Края плотно склеены, хотя клей уже подсох и местами отходит.

Я подношу его ближе к лицу. От бумаги идёт сухой запах старых документов.

Дом будто придвигается вместе со мной. Свет лампы над столом становится ярче, воздух плотнее.

– Только не начинай сейчас свои игры, – говорю я комнате. – Я и так живу на ваших условиях.

Тишка осторожно выглядывает из-за кресла и снова смотрит на щель. Щель уже пустая, совсем обычная.

Я сажусь за стол и кладу конверт перед собой.

Он лежит спокойно. Никуда не шевелится, не дёргается, не светится. Если кто-то случайно зайдёт, подумает, что почта принесла.

Только почта обычно не пролезает через плинтусы.

Я прикладываю ладони к столешнице, чтобы не тянуться к клапану.

Есть сильное желание всё сделать быстро. Подцепить ногтем, разорвать клеевую полоску, вытащить листы, прочитать до конца и уже потом думать, что с этим делать.

Но где-то в глубине памяти поднимается голос Настасьи Петровны: «Сначала на знак посмотри, потом на бумагу. Не перепутай».

Я дотягиваюсь до телефона.

Настасья Петровна в деревне живёт по своим часам. У неё день дольше, ночь короче, но с разговорами она никогда не тянет.

Набираю номер.

Гудки звучат долго. Потом слышу знакомый голос.

– Алло, кто там?

– Это я, Вера.

– О, городская объявилась, – в её тоне сразу появляется интерес. – Чего это ты в такой час? Дом опять чудит?

Я смотрю на конверт.

– Из стены письмо вылезло, – говорю честно.

Пауза у неё короткая.

– Откуда вылезло?

– Из щели между плинтусом и стеной.

– Бумажное?

– Ага.

– Чьё?

– Почерк Сергея Николаевича. Отправитель он. Получатель – Лидия Павловна, дальше не разберу. Тот самый третий адрес.

На том конце слышно, как она отодвигает что-то тяжёлое.

– Из стены, говоришь…

– Да. Я всё видела.

– В руках у тебя сейчас?

– На столе лежит.

– Открыла уже?

Я смотрю на целый клапан.

– Нет.

– И правильно.

Она будто облегчённо выдыхает.

– А что правильно? – уточняю.

– Такие письма сразу не читают, – поясняет Настасья Петровна. – Сначала дом с ними знакомится, потом люди. Если он тебе его показал, значит, посчитали, что ты видишь дальше других. Но открывать лучше с головой, а не на бегу.

– Я не бегу.

– Я тебя знаю, – фыркает она. – Сначала скажешь «я спокойно», а через минуту уже всё перевернёшь.

Я невольно улыбаюсь.

– Что мне делать?