Виктор Алеветдинов – Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома (страница 1)

Виктория Ончукова, Виктор Алеветдинов

Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома

В городе холодно не от окон, а от людей

Пролог

Иногда мне кажется, что у нормальных людей жизнь делится по сезонам и ипотекам. Весна, лето, осень, зима, а внутри – родительская квартира, первый съёмный угол, своя двушка где-нибудь ближе к остановке. Всё понятно: район, метраж, ремонт и график платежей.

У меня всё вышло иначе.

Мою жизнь делят между собой дома. И, что особенно обидно, эти дома помнят больше, чем я, и очень не любят, когда их забывают.

Первая «часть моей жизни» началась с медальона. Тогда я поехала в деревню к Настасье Петровне просто выдохнуть. Хотелось тишины, печки, коз за окном и ощущения, что у меня ещё есть отпуск. Вместо этого я получила наследственный медальон, семейную тайну, домового, который принципиально не показывается, и первое ощущение, что с нашим родом всё не так просто, как казалось.

Потом была глиняная табличка. То же деревня, но соседняя, то же лето, только я уже знала, что в сенях могут шуршать не только мыши. Табличка показала, что предки любили не только украшения, но и письменность, а заодно напомнила, что обещания живут дольше, чем люди.

Третьей стала история с портретом в городской квартире Сергея Николаевича. Это была уже осень. Я приехала в город «по делам», а оказалась среди папок, завещаний и очень внимательного портрета дяди, который после смерти продолжил участвовать в нашей семейной бухгалтерии. Тогда же я впервые увидела папку с названием «Неоконченная история».

Так у меня появилось два официальных дома.

Первый – деревенский дом Настасьи Петровны. Доски там скрипят по-честному, печка греет не хуже любой батареи, а домовой следит за порядком лучше, чем участковый. В этом доме я почему-то легче дышу и быстрее понимаю, где правда, а где мы сами себе придумали.

Второй – городская квартира Сергея Николаевича. Дом старый, с биографией. Стены здесь всё слышали, лестница помнит чужие шаги, а портрет на стене какое-то время внимательно наблюдал за каждым моим движением. Я долго чувствовала себя гостем среди чужих документов, пока постепенно не поняла, что гости столько не разбирают архивы и не разговаривают в пустоту.

После истории с портретом мне очень хотелось простой скучной жизни. Чтобы единственной тайной в квартире оставалось исчезновение носков после стирки. Чтобы я знала график коммунальных платежей лучше, чем расписание электричек до деревни. Чтобы дом вёл себя предсказуемо, без намёков и полночных шорохов.

Но дома, как выяснилось, тоже ведут свою бухгалтерию.

Когда я начала разбирать дядины бумаги, поняла, что жизнь Сергея Николаевича делилась не только по квартирам и годам, но и по адресам. Одни и те же улицы всплывали в разных папках, перекликались между собой.

Адрес деревенского дома Настасьи Петровны – понятная точка. Адрес квартиры, где я теперь живу, – вторая. А ещё в бумагах постоянно мелькал третий адрес. Без пояснений, без пометок, без стрелочек на полях. Просто сухая строка: город, улица, дом, квартира.

Сначала я не придавала этому значения. Мало ли у человека было знакомых. Потом заметила, что этот адрес повторяется слишком часто и всегда рядом с фамилией, которую дядя не любил вслух произносить. В папке «Неоконченная история» этот дом появлялся особенно часто.

Тогда я впервые подумала, что у нас, возможно, есть не два, а три важных дома. Я его ещё не видела, туда не ездила, не стояла у подъезда, не трогала перила. Но по документам он был не хуже живого.

Жизнь понемногу входила в новый режим. Я привыкала к городской квартире: меняла перегоревшие лампочки, раскладывала свои чашки по полкам, спорила мысленно с дядиными пометками на документах. Портрет на стене стал спокойнее. В глаза всё равно смотрел пристально, но уже без прежнего вопроса.

Квартира принимала меня не сразу, но потихоньку перестала воспринимать как временное явление. Чайник грел воду без сбоев, из крана исчезли подозрительные рыжие подтеки, сосед сверху вдруг прекратил ночные ремонты. Казалось, мы договорились.

Вот только папка «Неоконченная история» упорно оставалась на виду. Я пыталась убрать её в шкаф, но каждый раз зачем-то возвращала на стол или на край дивана. С документами, где фигурировал третий адрес, происходило то же самое. Они всё время оказывались поверх других.

Иногда я ловила себя на том, что стою посреди комнаты с листом бумаги в руках и вслух читаю одну и ту же строку: город, улица, дом, квартира. Словно проверяю, не изменится ли что-нибудь, если проговаривать это чаще.

Ещё чаще я думала о Настасье Петровне. Если бы она заглянула ко мне в гости, обязательно сказала бы, что дома просто так не маячат одним и тем же адресом. Раз всплывает, значит, ждёт. Раз ждёт – когда-нибудь добьётся своего.

Ближе к декабрю квартира стала вести себя страннее. Не прямо страшно, но настойчиво.

То лампочка начнёт моргать именно тогда, когда я открываю папку с нужными бумагами. То какой-нибудь договор с третьим адресом выскользнет из середины стопки и окажется сверху, хотя я точно клала его внутрь.

Несколько раз я просыпалась ночью от ощущения, что по полу кто-то ходил. Не тяжёлой походкой, а аккуратно, почти неслышно. Как будто кто-то проверял, на месте ли ковёр и удобно ли ему лежать.

Я списывала это на усталость и привычки старых домов.

Потом заметила щель между плинтусом и стеной.

Раньше она точно была, но я не обращала внимания. Пыльная полоска возле пола, обычное дело. Теперь взгляд постоянно к ней возвращался.

Я могла идти на кухню, нести кружку, думать о работе, но у самого плинтуса всё равно бросала короткий взгляд вниз. Иногда казалось, что там темнее, чем в остальной комнате. Иногда – что оттуда идёт лёгкий холод.

Пару раз я слышала тихий шорох. Не мышиный, не пластиковых пакетов. Скорее звук бумаги, если её сдвинуть внутри плотной папки.

Я остановилась, прислушалась. Квартира делала вид, что ничего не происходит. Стены молчали, батарея грела, часы на кухне отстукивали время.

Я пожала плечами, но к плинтусу подходить не стала.

В такие минуты особенно отчётливо вспоминался третий адрес. И пустое место рядом с ним в некоторых документах, там, где могли бы быть пояснения, но их не было.

Я жила между деревней, где меня ждали Настасья Петровна и Олеся, и городом, где меня уже более-менее признали своей чайник, кот Тишка и портрет Сергея Николаевича.

Третий дом пока существовал только на бумаге. И в странной, слишком внимательной щели между плинтусом и стеной.

Я тогда ещё не знала, что именно из этой щели в один декабрьский вечер выйдет письмо. Что на нём будет имя Сергея Николаевича и чужое женское отчество. Что дом затаит дыхание, пока я буду решать, открыть его сразу или дождаться совета мудрого деревенского человека.

На тот момент у меня были только два дома, папка «Неоконченная история» и чувство, что третий дом уже где-то рядом.

А потом наступил тот самый вечер в конце декабря, когда квартира неожиданно притихла, чайник замолчал на полуслове, а щель между плинтусом и стеной перестала быть просто щелью.

Часть I. Письмо из стены

Глава 1. Конверт, который вылез из стены

Вечер приходит тихо. Вроде обычный декабрьский будний день: мокрый снег за окном, редкие машины под окнами, в подъезде хлопают двери. Я сижу в комнате за столом, передо мной лежит папка «Неоконченная история», рядом кружка с остывающим чаем, кот Тишка прижался к спинке кресла и щурится.

Если не всматриваться, всё выглядит нормально.

Но я уже знаю, что в этой квартире нормальность заканчивается там, где начинается наследство Сергея Николаевича и настроение дома.

Я откладываю одну пачку квитанций, беру другую. Вижу знакомые фамилии, подписи, печати. Между ними иногда проскакивает тот самый третий адрес. Город, улица, дом, квартира. Адрес, который пока существует только на бумаге, но уже успел мне надоесть.

Я делаю пометку на листочке, перечёркиваю, откладываю.

Дом сегодня слишком тихий. Никаких подозрительных шорохов в коридоре, лампочка не мигает, батареи шепчут почти ласково. Портрет Сергея Николаевича на стене смотрит на стол, а не на меня.

– Чего вы ждёте? – спрашиваю я вполголоса.

Ответа, конечно, нет. Зато взгляд сам снова падает на щель между плинтусом и стеной.

Эту щель я заметила ещё днём. Узкая, чуть затемнённая полоска вдоль стены. Пыль давно собирается по краям, на самом плинтусе тонкие царапины.

Вроде бы обычный след прожитых лет. Но чем дольше я сижу за столом, тем сильнее чувствую, что внимание у меня не на документах, а на этом кусочке стены.

Тишка первым поднимается. Распахивает глаза, спрыгивает с кресла, подходит к плинтусу. Обнюхивает пространство, фыркает и отступает.

– Там никого нет, – говорю я, скорее себе.

Он не согласен. Его хвост нервно подрагивает.

И тут щель оживает.

Сначала я слышу тихое шуршание. Не мышиное, не из тех, что бывают от пакетов или бумаги. Звук короткий, осторожный. Потом плинтус чуть подрагивает, полоска темноты расширяется.

Из неё выходит конверт.

Он появляется медленно. Сначала угол, потом край, белёсая поверхность. Бумага цепляется за древесину, немного сгибается и наконец выскальзывает на ковёр.

Я замираю с листом в руках. Палец застыл на середине чужой подписи.