Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 7)

И у меня сильное ощущение, что покойный дядя и все местные духи вовсе не собираются тихо наблюдать за тем, как его жизнь переписывают в чью-то пользу на бумаге.

Глава 3. Городские духи

Вечер в квартире Сергея Николаевича тянется иначе, чем на даче. Там всё понятно: печка, чайник, тропинка к остановке, календарный листок под солонкой с фразой «Берегите память». Здесь каждый угол смотрит на нас по-своему.

Мы с бабушкой сначала долго ходим по комнатам. Не потому, что нечем заняться, а потому что нужно привыкнуть.

Книги на полках стоят, как и раньше. На кухне те же кружки, только одна с отколотым краем. В коридоре висит его старое пальто. Я невольно касаюсь рукавом, и от него поднимается слабый запах табака и лекарств.

Вещей у нас немного. Я раскладываю свои в маленьком шкафу у стены. Дверца открывается нехотя, тихо стонет петля. Запах внутри тяжёлый, старый, от вещей, которые долго не трогали: ткань, бумага, немного нафталина.

Я ставлю на нижнюю полку сумку с блокнотом и копией завещания. Поверх кладу мягкий свитер. Когда закрываю дверцу, слышу лёгкий звук, будто внутри что-то двинулось.

– Сиди смирно, – шепчу я не шкафу, а тому, кто там уже решил поселиться.

Из коридора доносится глухой стук. Бабушка, кажется, передвигает табурет в кухне.

Я выхожу в зал.

Портрет на стене всё на том же месте. Лампа под потолком светит не ярко, но для лица Сергея этого достаточно. Глаза у него внимательные. Диван под портретом старый, знакомый. Сейчас на нём лежит сложенный плед.

Бабушка подходит, берёт плед, встряхивает. В воздух поднимается пыль.

– Сегодня ты здесь, – говорит она мне. – Будешь Серёжке ближе.

– А ты?

– Я в маленькой комнате, – отвечает она. – Там кровать пониже, мне удобнее.

Она уносит плед в коридор, я остаюсь на секунду наедине с портретом.

– Ну что, – тихо говорю я, – мы пришли. Без приглашения, конечно, но ты сам нас сюда не раз звал.

Выпускать голос в пустую комнату всегда немного странно. Но здесь иначе не получается.

В уголке рамы что-то едва слышно похрустывает, как старая краска.

Я отступаю, и мой взгляд цепляется за другой предмет – настенный календарь у дверей. Не такой, как на даче: здесь большой, с картинкой города и отрывными листами.

Сверху торчит стопка листков прошлых дней, снизу – текущий месяц. Лист, который должен быть сегодня, помят, угол чуть загнут.

Сначала я думаю, что мне кажется, но календарь еле заметно шевелится. Не от сквозняка: окна закрыты, дверь не открывают. Он будто вдохнуть пытается. Бумага дрожит, а лист не рвётся.

– Заклинило, – говорю я вслух. – Тут тоже.

Внутри поднимается знакомое ощущение: как будто кто-то подталкивает меня к простым вещам.

«Посмотри на дату».

Я подхожу ближе. На листе крупно напечатано число. То самое, которое фигурирует в завещании.

Четырнадцатое.

– Понятно, – выдыхаю я.

За спиной тихо шуршит. Я оборачиваюсь – на столе, где мы днём разбирали бумаги, краешком сдвинулась стопка писем. Верхний конверт чуть сползает, словно кто-то к нему прикоснулся.

Наш деревенский домовой явно не в восторге от того, как местные играют бумагами.

– Сейчас всё разложим, успокойся, – шепчу я уже ему.

Бабушка появляется в дверях с чистой простынёй.

– С кем это ты там разговариваешь? – прищуривается.

– С квартирой, – отвечаю. – Сразу видно, что у неё характер.

– У кого его нет, – вздыхает бабушка. – Пойдём на кухню, чаю попьём.

Мы идём на кухню.

Кухня небольшая, в старом стиле: шкафчики с потертыми ручками, газовая плита, круглый стол у окна. На подоконнике – два цветка в горшках. Один живой, хоть и поникший, другой давно высох, но почему-то стоит.

Бабушка находит в шкафу крупу, ставит кастрюльку с водой, включает плиту. Газ зажигается не сразу, а с третьей попытки. Каждый щелчок отзывается в животе как маленький тревожный звонок.

– Завтра надо будет проверить всё, – бормочет она. – Газ, воду, счётчики.

Я ставлю на стол сахарницу, доставшуюся от дяди, и разглядываю старый электрический чайник. Шнур у него перетянут изолентой.

– Может, его пока не трогать? – осторожно предлагаю.

– Чайник проверенный, – отмахивается бабушка. – Он ещё твою мать маленькой поил.

Я тактично отступаю.

Снаружи, за окном, начинает темнеть. Город за стеклом светится отдельными точками, в окнах напротив загораются огни. Где-то хлопает дверь балкона, гудит машина, кто-то кричит ребёнку идти домой.

За всем этим прослушивается ещё один слой – мягкий, вкрадчивый.

Это подъезд.

Он шуршит своей жизнью: то стукнет дверь, то поскрипывают ступеньки, то лифт проезжает этажи. И ещё кое-что – не совсем шаги, не совсем голоса. Как будто кто-то идёт по лестнице, но не по нашей.

– Ты слышишь? – тихо спрашиваю я.

– Что?

– Как он дышит.

– Это трубы, – уверенно отвечает бабушка. – Здесь всегда так.

Я улыбаюсь.

Трубы у нас в деревне тоже много чего «рассказывали». Там это давно перестало быть просто железом.

Мы ужинаем скромно – тем, что нашлось в шкафах и в ближайшем магазине. На столе появляются макароны, банка тушёнки, солёные огурцы.

После еды бабушка идёт наводить порядок в маленькой комнате, а я остаюсь в зале с бумагами.

На столе лежит копия завещания, конверт из конторы, визитка Ольги Петровны. Рядом я кладу чистый блокнот и ручку.

Сажусь и некоторое время просто смотрю на всё это.

– Ну что, – говорю я тихо, – давайте знакомиться.

Я читаю завещание ещё раз, слово за словом. Текст понятный, но холодный. Ни одной живой фразы, будто писал не человек, а программа.

Подпись всё так же аккуратная.

Я достаю из сумки одну из старых открыток, которую бабушка дала мне ещё на даче, чтобы взять с собой. Там Сергей Николаевич поздравляет её с Новым годом.

Подписи похожи. Но что-то внутри упрямо шепчет: не так.

В этот момент по столешнице пробегает лёгкая дрожь, как от фуры на улице. Хотя машин здесь не слышно.

Конверт с краю тихо сдвигается, падает на пол.

Я наклоняюсь, поднимаю его.