Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 5)

Мы идём по коридору. Половицы под ногами чуть пружинят, дверь в кухню прикрыта, из-под неё видно полоску света. Веранда, где дядя любил сидеть с книгой, сейчас темнее.

Главная комната выглядит почти так же, как в моих детских воспоминаниях. Та же стенка с книгами, стол у окна, старый диван, кресло. И на стене – портрет.

Портрет дяди написан маслом, немного старомодным, но похожим на него. Он сидит в своём любимом кресле, руки на подлокотниках, взгляд прямой.

Сегодня этот взгляд особенно живой.

Я ловлю себя на том, что не могу оторваться. Несколько секунд мне кажется, что он в стороне от нашего разговора, но в то же время в курсе всего.

– Мы очень ценим, что вы нашли время, – начинает Ольга Петровна, раскладывая на столе бумаги. – Понимаем, что ситуация для вас непростая.

Она говорит вежливо, но каждое слово у неё как по линейке.

– Непростая – это мягко сказано, – отзывается бабушка и садится на край стула.

Я устраиваюсь рядом, так, чтобы видеть и бумаги, и портрет.

Игорь садится чуть поодаль, ближе к окну. От света его лицо кажется ещё более гладким, чем в прихожей.

– Итак, – продолжает юрист, – Сергей Николаевич составил завещание.

Она вынимает лист, аккуратно разворачивает.

– Вот копия, заверенная нотариально. Оригинал находится у нотариуса.

Бумага хрустит, ручка Ольги Петровны ложится сверху, как якорь.

– В завещании указано, что наследником квартиры является Игорь, как ближайший родственник, племянник.

Слово «племянник» звучит чётко.

Бабушка подаётся вперёд.

– А я тогда кто ему? – задаёт она тихо. – Консьержка?

– Вы – родная сестра, – быстро отвечает Ольга Петровна. – Но в завещании он указал именно племянника как наследника жилья. Возможно, он считал, что вам тяжело будет содержать квартиру в городе.

– Мне тяжело? – брови у бабушки взлетают. – Я эту квартиру с ним вместе обживала. Занавески сама шила. Вы ему это приписать не хотите?

Юрист чуть моргает, но голос сохраняет ровный тон.

– Мы сейчас обсуждаем не моральную сторону, а юридическую, – говорит она. – Завещание было составлено в присутствии свидетелей и заверено.

Я тянусь взглядом к бумаге. Текст напечатан, внизу подпись.

Подпись аккуратная, знакомая – те самые закруглённые буквы, длинное «я». На первый взгляд всё сходится.

Но меня царапает дата.

– Это когда он успел его написать? – спрашиваю я.

– Четырнадцатого числа, – отвечает Ольга Петровна. – В прошлом месяце.

Бабушка откидывается на спинку стула.

– В прошлом месяце в эти дни он лежал в больнице, – тихо говорит она. – В реанимации.

Я вспоминаю её звонки, её тревогу, свои сборы в деревне. В те дни мы только и делали, что ждали новостей из этой самой больницы.

– Завещание могли составить и там, – замечает Игорь. – Сейчас всё возможно. Нотариус выезжает к пациенту.

Он говорит гладко, без запинки. Голос у него спокойный, вежливый, но какой-то пустой.

– Я была там с ним, – бабушка снова наклоняется вперёд. – В тот день к нему никого постороннего не пускали.

Мы замолкаем. В комнате становится слышно, как за стеной кто-то ходит, закрывает дверь. Квартира живёт своей обычной жизнью, но я чувствую, как напряжение растёт.

У меня возникает странное впечатление, что портрет дяди чуть потемнел. Тени под глазами на холсте стали глубже, уголки губ жёстче.

Я моргаю.

Портрет снова обычный.

– Вы хотите сказать, что завещание подделано? – спокойно спрашивает Ольга Петровна.

Она смотрит прямо на бабушку.

– Я хочу сказать, – отвечает та, – что бумага сама по себе ничего не значит, если она вразрез с его жизнью.

Игорь устраивает ладони на коленях, пальцы у него тонкие, ухоженные.

– Послушайте, – говорит он, – я понимаю, вам тяжело всё это слышать. Но закон есть закон. Я не просил его писать завещание на меня.

– А откуда ты вообще взялся? – не выдерживает бабушка. – Если ты племянник, то чей ты сын?

Он на секунду теряется.

– Наш общей тёти, – наконец произносит он. – Двоюродной.

– У нас нет общей тёти, – тихо говорю я.

Слова вырываются сами.

Он переводит взгляд на меня.

– Вы можете не знать всех подробностей семейной истории, – медленно произносит он. – Сергей Николаевич общался со мной отдельно.

Бабушка тихо смеётся, но в этом смехе нет веселья.

– Конечно, – говорит она. – Со мной он одной жизнью жил, а с тобой отдельной.

Я машинально смотрю на портрет.

Мне кажется, что в глазах дяди мелькнула какая-то усмешка.

Надеюсь, это мой воображаемый друг, а не окончательное сумасшествие.

– Давайте сделаем так, – вмешивается Ольга Петровна. – Мы не будем сейчас устраивать тяжёлые разговоры. У вас есть право оспаривать завещание. Но для этого нужны аргументы.

– Письма, – шепчу я.

Все смотрят на меня.

– У нас есть его письма, – громче продолжаю. – С подписью, с почерком. За много лет. Если подписи не совпадают, это странно.

На секунду мне кажется, что в комнате становится прохладнее. Где-то возле окна пробегает лёгкий сквозняк, хотя стеклопакеты закрыты.

– Это ваше право, – кивает Ольга Петровна. – Можете обратиться к графологу.

Слово звучит сухо, будто это не живой человек, а ещё один штамп.

Бабушка поднимается.

– Хорошо, – говорит она. – Мы так и сделаем.

– Я не хочу с вами ссориться, – добавляет Игорь. – Честно.

Он сжимает губы, на лице появляется что-то похожее на сожаление. Но глаза остаются холодными.