Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 4)

Я почему-то облегчённо выдыхаю.

Мы выходим во двор. Воздух прохладный, но дождя почти нет, только редкие капли сваливаются с яблони. Фонарь у ворот ещё горит, хотя день уже в силе, и на стекле подъездного светильника тихо собираются капли.

Калитка послушно уходит в сторону, не скрипит.

– Видишь, – шепчет бабушка. – Кто-то уже привык, что мы тут хозяева.

Я не уточняю, кого она имеет в виду.

Дорога к остановке кажется короче, чем вчера. Может, потому что идём без сумрака, может, потому что мысли уже впереди – у Сергея Николаевича в доме, у его портрета, у бумаг, где появилось чужое имя.

На остановке мы оказываемся чуть раньше, чем нужно. Автобус ещё не виден, только вдалеке шумит шоссе. На лавочке сидит женщина с сеткой с банками.

– Вера, – тихо говорит бабушка, – ты помнишь, как Серёжка тебе письма писал?

– Помню, – отвечаю.

Я помню его аккуратный почерк, с закруглёнными буквами, которые будто цеплялись друг за друга. Помню, как он любил длинные тире.

– Он бы узнал тебя в любом возрасте, – продолжает бабушка. – По почерку, по голосу. А тут какой-то Игорь внезапно объявился и говорит, что знает Серёжку лучше нас.

Она говорит негромко, но в словах чувствуется обида, которая давно копится.

– Мы не знаем, что он скажет, – замечаю я. – Может, хотя бы посмотрим ему в глаза.

– В глаза, – повторяет бабушка, и губы у неё сжимаются. – В глаза я ему посмотрю.

Автобус подгребает неожиданно, с лёгким рыком. Мы поднимаемся, расплачиваемся, проходим в середину салона. Я сажусь у окна, бабушка рядом.

Город приближается вместе с теми мыслями, которые я вчера отодвинула на ночь.

Сначала – дачные улочки, потом – длинные полосы панелек, магазины с яркими вывесками, перекрёстки. Машин много, люди с зонтами и без.

Я смотрю в окно и сравниваю эти улицы с нашей деревней, с бабушкиным домом, с деревней, где остались Настасья Петровна и Олеся. Там свои тайны, старые и упрямые, а здесь другие – напечатанные на белой офисной бумаге.

Только в основе всё одно и то же: кто кому верит и кто за кого отвечает.

– Он же тебе писал, – вспоминаю я вслух. – Ты хранишь письма?

– Да, – кивает бабушка. – Но это потом. Сейчас нам важно, что он хотел при жизни, а не чего эти бумаги добиваются после.

Мне тоже хочется сказать, что квартира – это не только стены. Но мы молчим.

Автобус подползает к центру. Мы выходим на остановке возле знакомого перекрёстка. Здесь я бывала раньше, но теперь каждая деталь чувствуется острее.

До дома Сергея Николаевича – три квартала.

Мы идём по тротуару, мимо витрин, мимо аптеки и кофейни. Бабушка держится прямо, шаги у неё быстрые, злые. Я подстраиваюсь.

Дом дяди появляется из-за угла так же неожиданно, как вчерашний календарный листок.

Старый кирпичный дом, немного потемневший от времени. На фасаде – облупившаяся лепнина, внизу – тяжёлая дверь с металлической ручкой и домофоном. Окна на втором этаже – те самые, за которыми когда-то горел его свет.

– Вот он, – тихо говорит бабушка.

Я тоже останавливаюсь.

Дом кажется настороженным. Я чувствую его вес, как будто он присматривается к нам так же, как мы к нему.

У входа сидит тощий кот, вылизывает лапу. Когда мы приближаемся, он поднимает голову, смотрит прямо на меня жёлтыми глазами, мяукает один раз и отходит к кусту.

– Видал, – шепчет бабушка. – Местный привет передал.

Я нажимаю кнопку домофона.

Вместо писка раздаётся короткий треск, а потом – голос, немного глухой, словно из банки:

– Кто?

– Мария Ивановна и Вера, – отчётливо говорит бабушка.

Пауза тянется несколько секунд, затем замок щёлкает, дверь тяжело отходит.

В подъезде пахнет сыростью, старой краской и чем-то сладким, давним. Воздух прохладный и густой. Стены в пятнах, на перилах отполированное руками дерево.

Где-то наверху тихо гудит лифт, а на первом этаже за стеклянной дверцей сидит мужчина в вязаном жилете. Консьерж.

Он откладывает газету, поднимает глаза на нас. Взгляд у него внимательный, трезвый, без лишнего интереса, но я чувствую, что он успевает нас «записать» – кто, откуда, в каком настроении.

– К Сергею Николаевичу? – спрашивает он вдруг.

У меня в груди что-то проваливается.

– Квартиру его смотреть будем, – сухо поясняет бабушка. – Он умер.

– Знаю, – кивает мужчина. – Я Борис Аркадьевич. Если что, я здесь.

Он возвращается к газете, но через секунду опять поднимает взгляд и тихо добавляет:

– Дом людей помнит.

Фраза звучит просто, но у меня сразу всплывает картинка календарного листка на кухне.

Мы поднимаемся по лестнице. Ступени широкие, каменные, каждый шаг отзывается в стенах глухим эхом. Где-то на площадке дует сквозняк, хотя все окна закрыты.

Я чувствую, как вдоль перил тянется ещё одна линия присутствия. Наш деревенский домовой уже здесь, но он ведёт себя осторожно, будто прислушивается к чужим шорохам.

У двери Сергея Николаевича нас встречают голоса.

Кто-то разговаривает в прихожей, слышны короткие фразы. Один голос мужской, ровный, другой женский, ниже, с привычной деловой интонацией.

Бабушка сжимает губы тонкой полоской, нажимает кнопку звонка.

Звук звонка странно отзывается.

Дверь открывается почти сразу. На пороге – мужчина лет тридцати пяти, в тёмном костюме, без галстука. Лицо гладко выбрито, волосы уложены аккуратно. Он улыбается, но улыбка выходит какой-то картонной.

– Мария Ивановна? – спрашивает он. – И Вера, да?

Глаза у него светлые, внимательные, но в этом внимании больше интереса к обстоятельствам, чем к людям.

– А вы, значит, тот самый Игорь, – говорит бабушка.

Она не протягивает руку.

– Да, – он чуть отступает в сторону, освобождая нам проход. – Проходите, пожалуйста.

Внутри, в прихожей, уже стоит женщина в строгом костюме, с папкой в руках. Очки на цепочке, волосы собраны в аккуратный пучок.

– Ольга Петровна, – представляется она. – Юрист Игоря.

Я киваю и тоже называю своё имя.

Прихожая встречает нас знакомым запахом – смесью старых книг, древесной пыли и немного чего-то аптечного. Всё так же, как когда дядя ещё был жив. Только вместо его куртки на вешалке теперь висит чужое пальто.

Я снимаю куртку, аккуратно вешаю. В этот момент плечо слегка касается стены, и мне кажется, что штукатурка отзывается на прикосновение чуть теплее, чем должна быть.

– Давайте пройдём в комнату, – предлагает Игорь. – Там удобнее поговорить.