Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 3)

Она уносит чайник к раковине, начинает неторопливо мыть кружки. Я ещё пару минут сижу, смотрю на листок. Бумага тонкая, слегка волнистая от влаги. Чернила типографские, ровные… я присматриваюсь… аккуратные.

Но ощущение, что именно эти слова относятся к нам, не к кому-то абстрактному, не отпускает.

Память.

Сейчас у нас пытаются не квартиру отнять, а именно её.

Я поднимаюсь, беру листок и перекладываю ближе к краю стола, под солонку.

– Оставишь? – спрашивает бабушка, бросив взгляд через плечо.

– Да, – говорю. – Пусть лежит.

– Как хочешь.

Мы гасим свет на кухне. Дом сразу становится другой. В темноте звуки слышнее. Стены будто встают ближе, половицы отвечают на каждый шаг.

Я иду в свою комнату, на ходу вытаскиваю из сумки ночную рубашку и тёплые носки.

В комнате тоже выключаю лампу, но занавеска не даёт полной темноты. Через неё проходит свет с улицы: фонарь у ворот даёт слабое, желтоватое пятно.

Я подхожу к окну.

Во дворе темно. Осенняя ночь темная, влажная, всё размыто. Только у забора тонкой полоской тянется свет от того самого фонаря.

И именно в этой полоске я на мгновение вижу еле заметное движение.

Не человека. Не кошку и не собаку. Низкое, плотное, округлое. Будто кто-то присел возле калитки, осматривает двор и дом, примеряется, где ему удобнее устроиться.

Сердце на секунду стучит чаще.

Я моргаю – и движение исчезает. Лишь калитка чуть подрагивает, хотя ветра почти нет.

Фонарь над воротами щёлкает. Свет на секунду гаснет, потом снова включается.

– Понял, где будешь жить, – шепчу я почти беззвучно, сама для себя.

Ответа, естественно, нет. Только где-то в области потолка лёгкий мягкий шорох, словно кто-то переложил невидимый мешочек с места на место, устраиваясь удобнее.

Я ложусь в постель, накрываюсь одеялом. Матрас скрипит по-стариковски, подушка пахнет чистым бельём и чуть-чуть крахмалом.

Сверху дом шумит своей обычной ночной жизнью. Доски, мыши, трубы – и ещё одно сердце, которое я не видела ни разу, но теперь чувствую всё отчётливее.

Перед тем как совсем провалиться в сон, я ещё раз вспоминаю календарный листок на кухне. Эти два слова – «Берегите память» – горят у меня под закрытыми веками.

За окном фонарь снова коротко щёлкает. И мне внезапно ясно: завтрашний день будет не только про юристов, письма и расписание автобусов.

Кто-то ещё уже готовится вмешаться.

И этот «кто-то» давно знает нашу семью.

Глава 2. Спор о наследстве

Просыпаюсь от того, что на кухне тихо звенит посуда и тикают настенные часы. В комнате ещё серовато, занавеска пропускает рассеянный свет, и на потолке дрожит слабое пятно от фонаря во дворе.

Я пару секунд лежу, вспоминаю вчерашний вечер: дорога, дождь, лампочка над крыльцом, которая мигала не к месту, и странное ощущение, что в дом вместе со мной вошёл ещё кто-то. Не чужой, но очень настойчивый.

Дышится легко. Воздух здесь другой, дачный: сырой, но чистый. Я тянусь, сажусь на кровати, ноги нащупывают ковёр. Пол под ним отвечает тонким скрипом.

– Вера, ты там ещё долго? – доносится из кухни голос бабушки. – От автобуса отстанем.

Значит, у нас действительно серьёзные планы на сегодняшний день, а не просто страшный сон про наследство.

Я накидываю тёплую кофту и выхожу в коридор.

В кухне уже горит лампа. Свет тёплый, немного жёлтый, но после ночи кажется бодрым. Бабушка суетится у плиты, на столе стоит тарелка с кашей, рядом – хлеб, сахарница, масло.

И посреди этого – вчерашний календарный листок.

Он по-прежнему лежит под солонкой, но теперь сдвинут немного в сторону, так что слова «Берегите память» открыты полностью. Вчера он выглядывал углом, а сейчас словно сам вылез на свет.

Я останавливаюсь у стола и машинально поправляю край бумажки. Чернила чуть размылись от влажного воздуха, но надпись читается очень ясно.

– Не расползлось? – спрашивает бабушка, заметив, куда я смотрю. – Я солонкой прижала, пока окно не открыла.

– Живое ещё, – говорю я. – На месте.

– Угу, – бурчит она. – Память не бумага, её солью не придавишь. Садись, ешь, автобус ждать не будет.

Я сажусь на своё обычное место. Ложка стучит о тарелку, каша горячая, но быстро остывает. За окном прохладно, стекло в мелких каплях.

– Ты уверена, что нам сегодня именно туда? – спрашиваю я в сторону окна.

– Куда ещё, – отвечает бабушка. – Письмо ты читала. Пока они там бумаги перекраивают, не успеешь оглянуться, как из нашей семьи сделают посторонних.

Она ставит на стол чайник, присаживается напротив, чуть сдвигает локтем всё ту же солонку. Листок календаря опять выбирается наружу, словно хочет, чтобы на него смотрели.

– Тебе не кажется странным, – начинаю я, – что все это началось сразу после того, как…

Я запинаюсь.

– После того, как Серёжи не стало, – спокойно договаривает она. – А что тут странного? Пока человек жив, квартира никому не интересна. Умер – тут же нашлись желающие.

– Я не про это, – говорю. – Про племянника.

Бабушка фыркает коротко, безрадостно.

– Про «племянника», ещё бы. Столько лет ни слуха, ни духа, ни открытки на Новый год, а тут вдруг – родной.

Она тихо стучит пальцами по столу, будто выстукивает чьё-то имя.

– Он в письме хорошо расписан, – вспоминаю я. – Про «родство», про загранпаспорт, про учёбу за рубежом…

– Да пусть он хоть на луне учился, – отрезает бабушка, – я Серёжкину родню знаю. Всех. И если бы у него в жизни появился ещё один племянник, я бы узнала об этом не из канцелярии.

Чай в кружке пахнет терпко. Я делаю глоток и чувствую, как внутри поднимается не только тепло, но и знакомое упрямство.

– Документы всё равно надо смотреть, – говорю. – «Юристы» там, «нотариусы», подписи…

– Мы и поедем смотреть, – решительно кивает бабушка. – Для этого ты и приехала. Ты молодая, глаз острый. Я уж если что недогляжу, ты заметишь.

Она широко вздыхает, поднимается и начинает убирать стол. Календарный листок опять остаётся один.

– Бери куртку потеплее, – бросает она через плечо. – В городе свои сквозняки.

Я встаю.

Перед выходом задерживаюсь у стола буквально на секунду. Пальцем приглаживаю календарь.

«Берегите память».

Я вдруг ловлю себя на мысли, что вчера воспринимала эту фразу как общий разговор с небесами, а сегодня – как прямой приказ.

Дом будто слушает. В углу, где стена сходится с потолком, что-то негромко шуршит, как мышь в старой вате. Я не смотрю туда. Просто киваю самой себе и иду в сени.

Сумка уже собрана с вечера. Блокнот, ручка, копия письма. Я закидываю ремень на плечо, бабушка натягивает плащ, застёгивает его до верха.

– Листок оставим, – говорит она, оборачиваясь к кухне. – Пусть дом запомнит.