Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 2)

На крыльце бабушка шарит рукой возле коробки старого звонка, щёлкает выключателем. Лампочка под козырьком мигает один, второй, третий и, наконец, вспыхивает. Свет тёплый, жёлтый, но на секунду в этой паузе между миганиями у меня по коже проходят мурашки. Лампочка гаснуть не собиралась. Это кто-то пробует силы.

На макушке невидимо шевелится воздух.

– Вот, видишь, ещё не совсем прогорела, – комментирует бабушка. – Думала, придётся менять.

Я захожу в сени, снимаю ботинки, ставлю их к стене. Куртка влажная, вешаю её на гвоздь – тот немного поддаётся, скрипит, потом будто выдерживает.

– Тебе вправо, в комнату, – говорит бабушка. – А я чай поставлю.

От её слов становится теплее, чем от лампочки.

Внутри дом пахнет не только сыростью. Я сразу чувствую сушёные травы, запах дыма из старой печи, чистый пол. Этот запах дачи – звенящий, свежий, как чистое бельё, но с ноткой прошлых летних вечеров. Здесь я всегда будто попадаю в промежуток между сезонами: не город, ещё не деревня, что осталась там, со своими медальонами, колодцами и табличками, а третье место.

Я провожу ладонью по дверному косяку, ещё с порога. Привычка. После всего, что было, я стараюсь так здороваться с каждым домом.

Тихо внутри, только под потолком чуть поскрипывает, будто кто-то перекладывает сухие палочки на чердаке. Я туда не заглядываю.

Комната ждёт меня. На кровати аккуратно разложено чистое бельё, на стуле лежит шерстяной плед, под подушкой торчит краешек старого журнала, который я так и не дочитала весной. У окна висит кружевная занавеска, слегка влажная, она лоснится в свет лампы.

Я ставлю сумку у стены, прислушиваюсь к себе.

Деревенский дом у Настасьи Петровны, наша деревня, бабушкина изба – всё это сейчас далеко. Но ощущение, что кто-то приехал заодно со мной, никуда не девается.

На кухне начинает гудеть чайник, тонкий свист заполняет дом. Звук такой будничный, что я невольно выдыхаю и иду на голос.

Бабушка уже суетится у стола. На клеёнке – сахарница, вазочка с вареньем, тарелка с печеньем. Я в который раз отмечаю, что у неё всё появляется заранее, будто кто-то заранее сообщил точное время моего приезда.

– Проходи, садись, – машет она рукой. – Чай сейчас заварю покрепче, отогреешься.

Я сажусь на табурет.

В этот момент из-под стола слегка шевелится коврик. Не так, чтобы «поехал», а будто его кто-то аккуратно поправляет, чтобы мне было удобнее поставить ноги. Я смотрю вниз – коврик лежит прямо.

Привычка подсказывает: не удивляться, просто заметить.

– Как добралась? – спрашивает бабушка, насыпая заварку. – Не трясло?

– Терпимо, – отвечаю. – По сравнению с нашими сельскими дорогами – почти расслабляющий массаж.

– Массаж ей, – фыркает бабушка. – Ты мне лучше скажи…

Она на секунду замолкает, наливает кипяток в заварочный чайник, закрывает крышкой, укутывает его старым полотенцем. Я знаю эту паузу. Сейчас будет «главное».

– Письмо я тебе показывала? – спрашивает она, садясь напротив.

Я киваю.

Письмо. Именно из-за него я и приехала сюда, на дачу.

Мария Ивановна, моя бабушка, получила пару дней назад конверт из города. Чужой, официальный, с печатью. Внутри – уведомление о наследстве Сергея Николаевича, её брата и моего дяди. Вернее, о том, что наследство это кто-то хочет «пересмотреть».

Дядя умер, квартира осталась, но покоя нам не прибавилось.

– Ещё раз перечитывала сегодня, пока тебя ждала, – признаётся бабушка. – Всё мне там не нравится. Слов много, а толку мало.

Она тянется к подоконнику, берёт оттуда сложенный пополам лист – копию того самого письма – и кладёт ближе ко мне.

Я смотрю на строки, уже знакомые, но от этого не менее неприятные. Юридические обороты, ссылки на какие-то статьи, упоминание «предполагаемого наследника». Предполагаемый он, видите ли.

– Игорь, – вспоминаю я вслух имя, вычитанное между строк. – Племянник из-за границы.

Бабушка поджимает губы.

– Сколько у твоего дяди было племянников, я знаю поштучно, – говорит она сухо. – Игоря там никогда не было.

Я тоже знаю.

Сергей Николаевич жил один, в своей старой городской квартире. К нам приезжал нечасто, но приезжал. Говорил просто, без тайны: «Вы у меня одна семья». И вдруг – «нашёлся» ещё кто-то.

– Может, ошибка? – пытаюсь я для порядка.

– Ошибки они так не оформляют, – бурчит бабушка. – Бумага свежая, печать тоже. Тут кто-то очень хочет «ошибиться» специально.

Мы замолкаем. На кухне очень слышно, как отстукивают секунды настенные часы. Этот звук я знаю с детства. Тогда он меня убаюкивал. Сейчас заставляет думать.

Я смотрю на чайник, из-под полотенца пахнет крепким чаем. Запах возвращает меня к простому: к тому, что сначала надо согреться, а потом уже строить планы по борьбе с чужими наследниками.

– Ладно, – говорю я. – Завтра поедем в город. Посмотрим, что там за «племянник».

– Завтра, – эхом повторяет бабушка. – А сегодня ты хоть поешь нормально.

Мы пьём чай молча, по старой привычке иногда перебрасываемся короткими фразами. Про погоду, про соседей по даче, про то, что яблони в этом году поленились родить. Память о деревенской истории всё равно стоит за плечом: медальон предков, колодец, глиняная табличка. Но мы сейчас её не трогаем, будто боимся лишний раз тревожить.

Иногда разговор сам чуть-чуть сдвигается в сторону Сергея. Бабушка вспоминает, как он приезжал сюда с гитарой, сидел на этой же кухне, на этом же табурете. Я ловлю себя на том, что невольно перевожу взгляд туда, где, по её словам, он когда-то хранил свои ножи для резьбы и старые книги.

Там сейчас пусто.

Но в пустоте чувствуется чьё-то внимание.

Где-то за шкафом коротко скребётся, будто там шевельнулась мышь. Бабушка хлопает ладонью по столу.

– Опять эти, – ворчит она. – Всё никак не выведем.

Я молчу. Я прекрасно знаю, что не все шорохи в этом доме мышиные. Часть из них совсем другого происхождения.

Чай согревает, плечи постепенно расслабляются. В животе становится приятно тяжело от домашнего варенья. В голове – всё равно легкая тревога.

Город. Наследство. Чужой «Игорь», который ни разу в жизни даже не позвонил бабушке, а теперь вдруг вспомнил о «родстве».

Я снова чувствую лёгкий взгляд в спину. Не от бабушки. Не от портрета – его здесь нет, он на городской квартире. Но присутствие уже прочно сидит в доме.

Будто бы домовой, привыкший к деревенской печке, осторожно осматривает новую кухню, проверяет, как здесь устроены шкафы и полки, где что гремит и какой шаг звучит опаснее.

– Ты на меня смотришь, что ли? – вдруг спрашивает бабушка, заметив мой взгляд куда-то в сторону.

– Нет, – вздрагиваю я. – Я так, задумалась.

– Про Серёжину квартиру?

Я не спорю.

Часов в доме два: настенные на кухне и старенький будильник в комнате. Оба сейчас показывают почти один и тот же поздний час. В посёлке постепенно гаснут окна. За окном становится темнее, но небо ещё подсвечено городом вдали.

– Ладно, – говорит бабушка, поднимаясь. – Пора спать. Завтра вставать пораньше.

Она подходит к висевшему у дверей настенному календарю. Календарь старый, перекидной, с толстой пачкой листков. Подходит, отрывает сегодняшний листок и кладёт его на стол.

– Завтра новый день, – произносит она привычно.

Я невольно бросаю взгляд на клочок бумаги. Там крупно напечатано число и месяц, а ниже – короткая фраза.

«Берегите память».

Слова простые, календарные. Но в свете лампочки они смотрятся не как общая мораль, а как записка.

– Красиво написано, – говорю я, специально не поднимая глаз на бабушку.

– Какие сейчас фразы печатают… – бурчит она. – Лишь бы место занять.