Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 1)

Виктор Алеветдинов, Виктория Ончукова

Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета

Люди наследство делят по бумагам, а дома – по памяти.

Пролог. Времена года по-моему

Иногда мне кажется, что люди живут по сезонам, а я – по делам, в которые втягивают меня дома. У других весна, лето, осень, зима. У меня – медальон, табличка… и теперь – город.

В первый раз я поехала в деревню N просто отдохнуть: сменить троллейбусы на запах печки, утренние совещания – на коз, которые искренне считают, что дорога принадлежит им по праву рождения. Я ещё делала вид, будто не верю ни в какие духи. Но дом у Настасьи Петровны уже тогда хлопал дверцей шкафа, когда я думала вслух, а чашка на столе оказывалась как раз возле моей руки, хотя я туда её не ставила.

А потом появился медальон. Старый, чужой, найденный не там, где должен. С ним – шёпоты, обиды, семейные тайны, которые пахли квашеной капустой и пыльными письмами. Мы копались в прошлом, а рядом будто кто-то незримый дышал, подсказывал, подталкивал. Сначала я боялась. Потом начала слушать. И постепенно поняла: домовой – не сказка, а часть жизни, просто очень тихая. Он знал, где искать, когда молчать, и когда пора действовать.

Во второй истории, пришло письмо. Из соседней деревни Анфиса писала, что в её доме что-то пошло не так: глиняная табличка странно светится, дедовы записи исчезают, а пустырь рядом с домом будто дышит чужим дыханием. Мы с Олесей и Настасьей Петровной поехали сразу. И вновь – дома, которые говорят не словами, а намёками. Коза, не подходящая к забору. Табличка, которая будто бы спорит с реальностью. Мы научились слушать не только половицы и шорохи, но и землю, травы, холод. И снова в конце – не победа, а успокоение. Дом получил право на свою историю. А я – понимание, что, если ты однажды услышал дом, уже не сможешь делать вид, что это просто сквозняк.

Я вернулась в свою немного другой. Чуть внимательнее. Чуть осторожнее. Настасья Петровна усмехнулась: «Сыщица, значит, отдохнула? Готовься, следующее дело само тебя найдёт». Я посмеялась в ответ, но внутри что-то согласилось. Потому что дома – они не отпускают, если приняли тебя всерьёз.

И вот – осень. Бабушка позвала навестить ее на дачу под городом. Я почти поверила, что можно просто пить чай под яблоней, читать детектив и выдыхать. Но тут она сказала про квартиру дяди Сергея – старую, в центре, полную книг, шорохов и памяти. Он умер весной. А недавно объявился «родственник» из-за границы с каким-то завещанием. Бабушка попросила взглянуть. «У тебя свежий взгляд», – сказала она. Хотя я уже понимала: мой взгляд давно не свежий, а скорее приученный замечать то, чего не видно сразу.

И всё же я согласилась. Потому что за лето научилась: если дом зовёт – нужно идти. Пусть даже этот дом – многоэтажка с облупившейся плиткой и портретом Сергея Николаевича, чей взгляд, по детским воспоминаниям, был слишком живым. Я не знала, что именно меня там ждёт. Но чувствовала: это будет не просто про бумаги и наследство.

Вечером перед отъездом я сидела у окна в Настасьиной избе. Пахло мятой, козы мирно фыркали за забором, а дом как будто слушал, затаив дыхание. Настасья Петровна перебирала травы, не глядя сказала: «Если что – зови. Хоть на край света». Олеся усмехнулась: «И не смей ввязываться без нас». Я кивнула всерьёз.

Перед сном собрала в рюкзак кое-что важное: кусочек глины от таблички, обрывок старой записи, тетрадку с записями. Не талисманы, а напоминания: мир говорит. Главное – слушать.

Когда я погасила свет, воздух в доме чуть дрогнул. Половица скрипнула, будто кто-то проверил, всё ли собрано. И тихо, почти ласково, шепнуло: «Я с тобой». Я знала: это он. Домовой. Он тоже едет. Не отпускает.

Утром деревня осталась за спиной. Автобус уносил меня в сторону города, где кроме бабушкиной дачи ждала ещё одна дверь. И календарь, который не хочет висеть на месте. И портрет, который, возможно, умеет смотреть.

Я закрыла глаза и подумала: если дом в городе решит заговорить – я услышу. Потому что теперь умею. Потому что теперь знаю: дома не молчат. Особенно те, в которых что-то пошло не так.

Глава 1. Осенний визит

Автобус резко сбрасывает скорость у маленькой площадки, где заканчивается асфальт и начинается мокрая, темнеющая от дождя грунтовка. Стекло передо мной в мелких каплях, фонари над остановкой светят тускло, но я всё равно узнаю это место ещё до того, как водитель открывает дверь.

Запах приходит первым. В автобус всё сразу тянет сырой землёй, мокрой травой, осенними листьями. Не городской запах бензина и припаркованных машин, а мой, домашний. После него даже прохладный воздух ощущается не таким колючим.

Я поднимаюсь, поправляю ремень сумки на плече и выхожу на площадку. Под ногами хлюпает, шоркает глина, перехваченная свежими лужами. Дождь уже не льёт стеной, но мелкие капли всё ещё летят в лицо. Я морщусь, прячу подбородок в шарф и оглядываюсь.

Бабушка стоит у навеса, чуть в стороне, чтобы не мешать людям с чемоданами. Низенькая, в старом плаще, который она не меняет уже десятый сезон. Платок сбился на затылок, седые волосы выбились прядями. В руках у неё зонтик, раскрыт наполовину: ему, похоже, тоже не очень нравится осенняя влага, но держится.

– Ну ты и придумала приехать в такую сырость, – говорит она вместо «здравствуй» и уже тянется к моей сумке.

Я поспешно отодвигаю её руку, перехватываю лямку покрепче.

– Оставь, донесу, – отвечаю. – Я же не фарфоровая.

– Фарфоровая не фарфоровая, а простыть недолго, – ворчит бабушка, но в глазах у неё тёплые смешинки. – Давай хоть куртку застегни до конца.

Я молча защёлкиваю молнию ещё выше. За спиной скрипит дверца автобуса, мотор глухо вздыхает, и машина, фыркнув, медленно отползает от остановки. Жёлтый прямоугольник задних огней уплывает в темноту, расплывается в мокром воздухе и исчезает за поворотом.

На минуту становится очень тихо. Только дождь, дорожная канава, где течёт мутная вода, и редкие звуки дачного посёлка – где-то лает собака, хлопает калитка, глухо стучит по железной крыше ветка.

Я чувствую, как где-то рядом ещё кто-то «выходит» вместе со мной. Просто чуть меняется воздух у плеча – будто в нём появляется ещё одно присутствие. Не холод, наоборот: мягкое, плотное тепло, которого не было в автобусе, пока мы ехали.

Я уже знаю, что это.

После истории с глиняной табличкой я перестаю спорить с тем, чего не видно. Голос домов, шёпот печек, тень на стене, которая появляется не от лампы, – всё это сейчас для меня такое же настоящее, как бабушкина сумка с морковью. Так что я не удивляюсь, только внутрь улыбаюсь: наш деревенский домовой не желает отпускать меня одну, выбрался следом.

– Чего застыла? – бабушка трогает меня за локоть. – Пошли, пока совсем не залипло.

Мы выходим с площадки на тропу. От остановки до дачи недалеко, минут десять пешком, но в темноте эта дорога кажется длиннее. Идём бок о бок, стараясь попадать в более твёрдые полоски земли. Под ногами чавкает, а влажный воздух тянет мокрым деревом и железом – здесь дачные заборы почти у всех из старого шифера и досок.

Я слышу, как за спиной осыпается из кроны вода, будто кто-то слегка встряхнул ветку надо мной, чтобы проверить, не забыла ли я зонт. Зонт, конечно, я благополучно оставила в деревне.

– У тебя на голове уже всё мокрое, – шепчет бабушка, глядя на меня из-под своего зонта. – Надо было капюшон набросить.

Я вздыхаю и всё-таки натягиваю капюшон.

Шаги наши звучат в унисон. Но иногда к ним добавляется ещё один, третий, едва заметный – лёгкий, короткий, больше похожий на чирканье по сухой доске. Если прислушаться, кажется, что это всего лишь дождь по кустам или ветка, зацепившаяся за столб. Я знаю: не только.

Несколько раз бабушка машинально оборачивается.

– Чудится, что кто-то идёт, – бурчит она. – А вроде никого.

Я только сильнее вжимаюсь в шарф.

– Это у тебя нервы, – говорю я. – Погодка давит.

Внутри голос добавляет: «А ещё домовой за нами тащится». Но вслух я это не проговариваю. После всего, что произошло в деревне, я сама ещё толком не разобралась, как правильно об этом говорить. Да и нужно ли.

Дачный посёлок потихоньку проявляется из темноты. Сначала – редкие огоньки в окнах, потом – более широкие пятна света на крыльцах. Где-то играет радиоприёмник, из одного двора пахнет дымом.

Наш дом появляется за поворотом, после невысокого забора. Я узнаю его силуэт. Небольшой, немолодой, с низкой крышей и застеклённой верандой. В темноте стекло блестит тускло, в доме пока не горит ни один огонь.

– Сейчас включу, – говорит бабушка и идёт к калитке.

Она отодвигает засов, калитка отзывается тонким металлическим звоном и неожиданно распахивается чуть шире, чем нужно, будто кто-то невидимый изнутри помогает.

– Ох, развалюха, – вздыхает бабушка. – Всё скрипит.

Я шаг за шагом вхожу во двор. Мокрая трава липнет к ботинкам. Где-то сбоку коротко шуршит, и я боковым зрением ловлю смазанное движение у забора.

Не кошка. Кошки так не двигаются.

– Нам бы дорожку подсыпать, – отвлекает меня бабушка, поднимаясь на крыльцо. – Скользко.

Я поднимаюсь следом. Под подошвой жалобно ноет доска, та самая, которая «плачет» каждый сезон. Всё то же, всё родное. Только сейчас к этому «родному» добавляется ещё одна тень. Знакомая, но чужая этому двору.