Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 14)

– Ты писала?

– Я сплю, когда сплю, – хмыкает бабушка. – Не хожу по ночам с ручками.

Она подходит к стене и показывает на правую сторону комнаты.

Там, между кроватью и углом, к обоям прикреплена тонкая сухая веточка. Рябина. С морщинистыми листьями и красными ягодами, почерневшими на кончиках.

Ветка приколота старой булавкой, так аккуратно, словно висела здесь уже неделю.

Я точно знаю, что вчера её не было. Я бы заметила, когда рассматривала комнату.

– Бабушка…

– Смотрю, ночью свет проснулся. Пошла, думаю, проверю, – спокойно говорит она. – А тут вот.

– И календарь с надписью?

– Календарь я даже не сразу увидела. Сначала – ветку. Потом посмотрела на число.

Мы некоторое время просто молчим.

Дом в это время тоже не шумит. Где-то далеко гудит лифт, но внутри квартиры тихо. Лишь часы на кухне отмеряют секунды.

– Рассказывай, что тебе снилось, – говорит бабушка.

Я рассказываю: про пустой зал, про вазу с рябиной, про портрет, который сказал «не забудь четырнадцатое», про светлую линию на стене и тень ветки.

Когда заканчиваю, бабушка уже не просто стоит, а будто прислушивается не только ко мне, но и к чему-то ещё.

– Значит, дошло, – вздыхает она наконец. – Не только до меня, но и до него.

– До кого?

– До твоего Сергея, – говорит она. – И до тех, кто над ним.

Я смотрю то на ветку, то на календарь.

– А что значит эта фраза? – спрашиваю. – «Рябина у восточной стены». Ты писала её когда-нибудь?

– Я – нет, – качает она головой. – Но слышала. И не раз.

Она садится ко мне на край кровати, чётки кладёт рядом.

– У нас в роду, – начинает она, – с давних времён считали, что у каждой семьи должна быть восточная стена.

– Это как?

– Не буквально прямо как в архитектуре, хотя и так тоже, – поясняет бабушка. – В избах всегда знали, где восток. Там солнце встаёт. Там и красный угол, и иконы, и всякие обереги. А прадед мой, твой пра-прадед, любил говорить: «Пока у семьи есть восточная стена, у неё спина прикрыта».

Я прислушиваюсь. Это уже похоже на ту часть семейных легенд, которые обычно всплывали под чай на даче.

– К рябине это как относится?

– Относится, – кивает бабушка. – Четырнадцатое октября у нас всегда было особым днём.

Я вскидываю глаза на календарь.

Октябрь. Число «14» обведено аккуратным кругом.

– Покров, – вспоминаю я.

– Он самый, – поддакивает она. – В деревне в этот день и в храм ходили, и девки замуж просились, и скотину лишний раз крестили. А у нас в семье отдельно делали одно дело: свежую ветку рябины привязывали к восточной стене дома.

– Зачем?

– От беды, – просто отвечает бабушка. – От оговоров, от дурного глаза, от зависти родни. Рябина у нас считалась деревом, которое умеет печати снимать. Не бумажные, а такие, что на сердце ставят.

Мне этот образ нравится: рябина, которая не даёт чужому слову приклеиться.

– Я про это что-то слышала, – говорю я. – Но как-то мимо ушей пролетало.

– Потому что пока беда не пришла, всё кажется сказкой, – вздыхает бабушка. – А теперь, видать, решили тебе напомнить.

Она смотрит на веточку.

– Я в городе этот обычай не держала, – признаётся она. – Деревня есть деревня, там всё понятно: где восток, где запад, где наша стена. А тут дом многоэтажный, стены чужие, соседей много… Я думала, что и так обойдёмся.

– А не обошлись, – тихо добавляю я.

– Не обошлись, – подтверждает бабушка. – Сначала Серёжкины болячки, потом тебе эта история с медальоном, потом с табличкой, теперь вот с квартирой и этим…

Она даже имени Игоря не произносит.

– Видно, там наверху решили, что нам без рябины никак, – улыбается она уголком рта. – Напомнили, как могли.

– Ты ветку сама принесла?

– Нет, – она качает головой. – Я тебе говорю: проснулась от того, что в коридоре свет включился. Пошла проверить: вдруг ты встала. А ты лежишь тут, как убитая, и спишь. Свет выключен. Но в комнате светло, как сейчас. Я гляжу – ветка.

– Может, соседи?

– Соседи нам рябину на стену прикалывать не будут, – отрезает бабушка. – Они и не знают, где у нас восток.

– А мы знаем?

– Сейчас узнаем, – говорит она с таким тоном, будто собирается к соседу ругаться, а не с компасом дружить.

Она встаёт, выходит в коридор.

Я слышу, как открывается шкафчик, где лежат всякие мелочи. Потом она возвращается с маленьким кругляшом на верёвочке.

– Что это?

– Компас, – гордо сообщает бабушка. – Серёжка ещё в молодости купил, когда по тайге с друзьями ходил. Всё хранил, говорил: «навигация навигацией, а стрелка не подведёт».

Она ставит компас на тумбочку, ждёт. Стрелка чуть дрожит, потом утыкается в одно направление.

Бабушка медленно поворачивает календарь, прикидывает.

– Вот, – показывает она на стену, где висит ветка. – Это и есть восточная стена для нашей квартиры.

Я чувствую, как внутри что-то встаёт на место.

– Получается, наш дом сейчас по всем правилам защищён?

– По нашим – да, – кивает бабушка. – По ихним – ещё посмотрим.

«Ихние» – это и юристы, и нотариусы, и все прочие, кто любит бумажные слова больше живых.

Я снова смотрю на календарь.

– Кто написал эту фразу?

– Думаю, не тот, кто в третьем подъезде вахту несёт, – фыркает бабушка. – Почерк, кстати, не мой и не Серёжкин.

Я встаю, подхожу ближе, всматриваюсь в буквы. Почерк действительно не совсем знакомый. Как будто кто-то из наших, но не из ближайшего круга.

– Может, мамин?