Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 13)

– Ну что, возьмёшься?

Я улыбаюсь.

– Я уже взялась.

Где-то в глубине квартиры, в районе старого шкафа, тихо шевелится.

Наш деревенский домовой ревнует, но, кажется, одобряет. Городские духи тоже притихли – явно обсуждают, что за новая хозяйка у них нашлась.

Я чувствую себя не только «детективом поневоле», но и чем-то вроде хранителя архива.

Можно спорить с юристами, можно спорить с консьержами и соседями, но спорить с собственным письмом от дяди – бессмысленно.

– Ладно, – поднимаю я голову. – Сначала бумаги. А потом уже будем решать, кого к нам в союзники записывать – графологов, попугаев или подъездных духов.

Бабушка усмехается.

– Всех запишем, – говорит она. – У нас дело серьёзное, нужны свидетели из всех миров.

И пока мы наклоняемся над очередной папкой, я чувствую, как за спиной у нас выстраивается целая незримая очередь.

Кто-то шуршит, кто-то чуть постукивает, кто-то тихо дышит.

Секреты старых бумаг больше не хотят лежать тихо.

И я уже точно знаю: дальше они будут открываться один за другим, и остановить этот процесс будет сложнее, чем начать.

Глава 5. Рябина у восточной стены

Сон приходит резко, как будто кто-то выключает свет не только в комнате, но и в голове.

Последнее, что я помню из яви: письмо дяди на столе, аккуратно сложенное, рядом черновик его заявления нотариусу, стук батареи, будто он подмигивает своим «не давай никому переписать нашу историю». Потом мы с бабушкой ещё немного сидели, перебирали папки, а я всё повторяла число – четырнадцатое, четырнадцатое, четырнадцатое.

Как пароль.

А дальше – я уже не в силах разобрать, где заканчивается вечер и начинается сон.

Мне снится квартира Сергея Николаевича. Та же, в которой я сейчас живу. Только она… другая. Светлее, что ли. Как будто стены вымыли до самой штукатурки, окна распахнули, и даже старая мебель стала чуть новее.

Я стою посреди зала. На столе нет ни одной бумаги. Ни завещания, ни конвертов, ни квитанций – пусто. Только скатерть и вазочка с рябиной, полная красных кистей. Я точно знаю, что это рябина, хотя никогда не видела её у дяди на столе.

Портрет на стене – на своём месте.

Но там, где обычно просто плотная масляная краска, теперь шевелятся глаза. Сначала мне кажется, что это просто от света, от бликов, но нет. Сергей Николаевич смотрит прямо на меня.

Он не злой и не строгий. Скорее – сосредоточенный. Такой был, когда решал какую-нибудь свою задачку: как уместить шкаф в маленькой комнате или как провести проводку, чтобы не свисали лишние шнуры.

Я делаю шаг вперёд.

– Дядя?

Губы на портрете не двигаются, но голос я слышу ясно, будто он сидит рядом.

– Не забудь четырнадцатое.

Ваза на столе дрогнула. Плоды рябины лёгким звонким дождём коснулись стекла.

– Какое четырнадцатое? – спрашиваю я, хотя сама уже догадываюсь.

– Наше, – отвечает голос. – То, что всегда было нашим.

Он будто хочет сказать ещё что-то, но в этот момент на стене, за портретом, проступает светлая полоса. Не трещина – линия. Восток. Я почему-то уверена, что это восток.

К линии тянется тень ветки. Рябиновые гроздья словно прижимают себя к этой стене, как будто им туда и место.

– Не отрывайся, – говорит голос. – Восточная стена помнит.

Я тянусь рукой к портрету. И в эту секунду всё резко темнеет.

Меня будто отдёргивают назад.

***

Просыпаюсь рывком, с ощущением, что меня только что вытащили из воды за шиворот.

Подо мной не диван, а мягкая, чуть продавленная кровать. Простыня гладкая, пахнет крахмалом и чем-то знакомым, бабушкиным.

За окном темно.

Не сразу понимаю, где я.

Поворачиваю голову – вижу на стуле у стены бабушкин халат, на спинке кровати её платок. На тумбочке – стакан воды и пузырёк с таблетками.

Я лежу в маленькой комнате, на бабушкиной кровати.

– Вот это да, – шепчу в темноту.

Во рту сухо, сердце стучит часто.

– Проснулась? – слышу рядом тихий голос.

Бабушка сидит у окна на табурете. В руках у неё чётки – старые, деревянные. Она перебирает их пальцами, но сейчас пальцы остановились.

– Как я сюда попала? – шепчу я.

– Ночью пришла, – так же тихо отвечает она. – Я тебя разбудила, чтобы ты с дивана подальше от окна перелегла. Ты встаёшь, идёшь сюда, ложишься и сразу снова заснула. Даже глаза толком не открыла.

Я этого не помню.

– Снилось что-то?

– Снилось, – говорю я, чувствуя, как к горлу снова подступает сонный холод. – Он. И рябина. И восточная стена.

Бабушка ничего не отвечает, только медленно поднимается с табурета.

– Тогда вставай, – говорит она. – Нам надо кое-что посмотреть.

Она включает настольную лампу на тумбочке.

Свет мягкий, жёлтый, не режет глаза. Но сразу делает комнату теснее.

Я приподнимаюсь на локтях.

Взгляд цепляется за календарь на стене напротив.

Это другой календарь, не тот, что в зале. Здесь – небольшой, настенный, с пейзажами. Сейчас открыт октябрь.

И возле даты «14» красным кругом обведена надпись.

«Рябина у восточной стены».

Я сажусь.

– Этого тут не было, – выдыхаю.

– Не было, – спокойно подтверждает бабушка. – Вчера я смотрела на этот календарь.

Красная надпись сделана обычной ручкой, но чернила свежие. Чуть блестят в свете лампы.