Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 12)

Она замолкает, ищет очки в кармане халата.

– …«оформить доверенность на Марию и Веру для всех бытовых вопросов».

Документ старый, заполнен наполовину. Там есть его подпись, но нет подписи нотариуса и печати. Номер конторы указан.

– Не успел, – шепчет бабушка.

Я кладу этот лист рядом с письмом.

– Будет ещё один аргумент, – говорю.

Мы перебираем дальше.

В одной из папок находится старый фотоальбом с жёлтыми уголками. Там бабушка в молодости, Сергей Николаевич с гитарой, какая-то шумная компания на даче. Я листаю, задерживаюсь на кадрах, где он смеётся.

Там нет ни одного лица, похожего на Игоря.

– Если бы у него был такой племянник, – не выдерживаю я, – он хоть раз вылез бы на фотографию.

– Хоть боком, – соглашается бабушка.

Я закрываю альбом, возвращаюсь к «Разному».

Внизу папки, почти у самого дна, находится ещё один конверт. На этот раз не домашний, а почтовый, с маркой. Адрес написан его рукой, отправитель – тоже он. Но конверт явно не был отправлен: тут нет штемпеля почты.

Адресат – та самая нотариальная контора, где сейчас хранится завещание.

– Интересно, – тяну я.

– Очень, – бабушка уже вытягивает шею. – Открывай.

Я аккуратно надрываю край. Внутри – лист с ровными строками.

Это черновик.

Он обращается к нотариусу с просьбой подготовить документы «в связи с тем, что планирую оформить завещание в пользу моей сестры Марии Ивановны и её внучки Веры».

Я перечитываю дважды, чтобы убедиться, что мне не кажется.

– Ты это видишь?

– Вижу, – голос у бабушки срывается. – Значит, сначала он думал так.

– А потом внезапно всё переписал на Игоря, – добавляю я.

Бумага в руках у меня чуть дрожит.

– Или не он, – глухо говорит бабушка.

Это важный момент.

Я чувствую, как квартира в этот момент будто замирает. Звуки из подъезда куда-то уходят, трубы притихают, даже часы на стене, кажется, делают паузу между ударами.

Портрет Сергея Николаевича висит прямо напротив стола. В этом освещении у него становится отчётливее линия подбородка, жёстче взгляд.

– Ну что, дядя, – тихо говорю я, – принимаем твой вызов.

В ответ где-то в районе батареи снова раздаётся короткий стук.

Бабушка крестится.

– Не надо меня пугать, – ворчит она, но в голосе больше нежности, чем страха.

Я откладываю черновик рядом с письмом и незаверенным бланком доверенности. Получается такая маленькая стопка его настоящих планов, не доведённых до конца.

– Теперь у нас есть не только эмоции, но и бумага, – говорю я. – Они своих юристов привели, а мы приведём его собственные слова.

– И его «не подпишу», – мрачно добавляет бабушка. – Кеша тоже свидетель.

Я смеюсь, хотя в горле всё ещё ком стоит.

– Интересно, примут ли в суде показания попугая, – бурчу я. – «Попугай слышал, как умерший говорил…»

– Наш суд ещё и не такое слышал, – отмахивается бабушка. – Но даже если нет, нам самим главное знать, что мы не с пустыми руками.

Она вдруг очень просто и уверенно говорит:

– Мы его не оставим. Ни здесь, ни там.

Я понимаю, что «там» у неё теперь не только про бумажные кабинеты, но и про то место, где все эти духи, включая Сергея Николаевича, продолжают ходить по своим делам.

Мы продолжаем разбор.

Час проходит за часом, стопки на столе то растут, то уменьшаются. Я разделяю документы на три кучки: «важное», «может пригодиться», «на память».

В «на память» уходят фотографии, открытки, какие-то смешные списки: «купить гвозди, чай, тетрадь, позвонить Вере».

В «важное» – завещание, черновик письма нотариусу, наше письмо «Вере», незавершённая доверенность.

– Ещё бы его медкарту найти полностью, – бормочу я. – Чтобы знать, когда именно он был в состоянии писать, а когда уже нет.

– Это у врача, – вздыхает бабушка. – Но у нас есть даты его лежаний, я всё записывала.

Она достаёт из кармана сложенную записную книжку. Там мелким почерком: «Больница. Поступил такого-то, перевели такого-то…»

– Всё это потом к одному умному человеку отнесём, – говорит она. – Пускай смотрит, как пазл сходится.

– Ты про юриста или про графолога?

– Про обоих, – отвечает она.

Я понимаю, что внутри у меня уже перестаёт дрожать. Наоборот, появляется чувство, что меня поставили на какую-то линию и сказали: «Вот отсюда и до вон того угла – твоя территория. Разберись».

Возле входной двери глаз цепляется за тумбочку, на которой вчера остался упавший календарный лист и визитка Ольги Петровны.

Я встаю, подхожу, беру календарь.

Новый день там всё так же стоит с жирным числом и привычной фразой снизу.

«Не бойтесь начинать сначала».

– Очень вовремя, – бурчу я.

Я перекладываю визитку юриста поверх календаря. Получается забавная композиция: её официальное имя и под ним – спокойное пожелание дня.

– Начинать сначала не боимся, – говорю я вслух, – боимся только бросить на полпути.

Квартира отзывается тихим вздохом трубы.

Я возвращаюсь к столу.

Письмо «Вере» лежит ровно посередине нашего маленького бумажного фронта.

– Знаешь, что самое смешное, – говорю я бабушке, – если бы мы вчера не остались на ночь, всё это могло бы ещё годами лежать в шкафу.

– Ничего смешного, – отвечает она. – Он же там ясно сказал: «однажды ты будешь сидеть в этой квартире и разбирать мои бумаги». Значит, так и должно было случиться.

Она смотрит на меня испытующе.