Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 15)

– Нет, – качает бабушка головой. – У твоей матери буквы острее.

Мы переглядываемся.

Снаружи за окном начинает светлеть. Ночь отступает так же тихо, как пришла.

– Ладно, – говорит бабушка. – Раз уж тебя подняли, давай считать, что это не просто «аукнулось», а прямо наставление.

– Какое именно?

– Что четырнадцатое – не просто дата в бумаге, – отвечает она. – А наш день защиты.

Меня от этих слов будто подталкивает вперёд.

– В письме он тоже эту дату поставил, – напоминаю я. – Четырнадцатое, только другого месяца.

– И календарь, и завещание, и письма, и попугай, – перечисляет бабушка. – Все на одно число указывают.

Я не выдерживаю, усмехаюсь.

– У нас целый хоровод свидетелей, – говорю. – И все без регистрации, кроме календаря.

– А календарь у нас как главный нотариус, – подхватывает бабушка.

Мы и смеёмся, и не смеёмся одновременно.

– Расскажи про ту историю, – прошу я. – Ты сказала, что рябина уже один раз помогала, когда дом пытались отнять.

Бабушка глубоко вздыхает.

– Это было давно, – начинает она. – Я тогда ещё подростком была. Жили мы в дедовом доме. Стоял он на окраине деревни, рядом с оврагом. Дом крепкий, бревенчатый, внутри всё по уму.

Я устраиваюсь поудобнее на кровати.

– В войну и после неё многие жили тесно, – продолжает она. – Кто-то к кому-то подселяли, кто-то сам просился. У нас тоже временно родственники жили. Одни ушли, другие остались.

– И кому-то понравился дом?

– А кому бы не понравился хороший дом? – вздыхает она. – Наш дальний родственник, двоюродный дядька, решил, что ему там самое место. Документы тогда тоже умели переписывать. Пошёл к председателю, что-то там насоветовал, и вдруг оказалось, что наш дом по бумагам чуть ли не «лишний».

Я чувствую, как во мне поднимается злость. Такие истории, кажется, никогда не стареют.

– Твой прадед тогда не сильный уже был, – говорит бабушка. – Здоровье посадил, пока строил, пока хозяйство тянул. А тут ещё эта возня.

– Что он сделал?

– То же, что и всегда, – усмехается она. – Сначала пошёл по-человечески: в сельсовет, к председателю. А потом – к восточной стене.

– В смысле?

– У нас в доме восточная стена была там, где красный угол, – напоминает бабушка. – В тот год на Покров он привязал туда самую толстую ветку рябины. Говорил: «Пока она здесь, никто нас не сдвинет».

– И что?

– А то, что через день у того дядьки, который хотел дом забрать, вдруг вскрылось столько своих грехов, что ему стало совсем не до нас, – хмыкает бабушка. – Там и про недопоставленную муку вспомнили, и про какие-то неучтённые коровы, и про то, как он чужое зерно к себе в амбар перетаскивал.

– Совпадение?

– Может, – пожимает плечами она. – Но я с тех пор знаю: рябина у нас не просто так на заборе росла.

Я перевожу взгляд с ветки на стену.

Обои на этой восточной стене обычные, светлые, с мелким рисунком, который трудно разглядеть в темноте. Но сейчас мне кажется, что за рисунком прячется ещё что-то.

– Получается, – медленно произношу я, – что теперь у этой квартиры тоже появилась своя восточная стена.

– А как иначе, – кивает бабушка. – Она же теперь наша не только по документам, но и по памяти.

Я снова вспоминаю сон: светлая линия за портретом, голос дяди.

Мне становится спокойнее.

– Знаешь, – говорю я, – раньше я думала, что все эти обычаи – это просто красивые сказки. Ну, чтобы дети не забывали, какой сегодня праздник.

– А сейчас?

– А сейчас мне кажется, что это как договор, – отвечаю. – Между теми, кто уже ушёл, и теми, кто ещё тут.

– Правильно тебе кажется, – мягко говорит бабушка.

Мы сидим молча ещё какое-то время.

За стеной слышен тихий шорох, будто кто-то в соседней комнате ходит в носках.

– Слышишь? – шепчу я.

– Слышу, – кивает бабушка. – Это они уже по квартире ходят. Привыкают, что у нас теперь восточная стена активная.

Я улыбаюсь.

– Наш деревенский домовой ревнует, – добавляю. – Ему, наверное, обидно, что в городе без него столько всего крутится.

– Он не ревнует, – уверенно отвечает бабушка. – Он тебя сюда и провёл. Видно же, что без него ты бы уже третий день ходила вокруг да около и боялась в эти папки заглянуть.

С этим трудно спорить.

– Ладно, – говорит она, поднимаясь. – Ложись ещё на минут десять, потом встанем, умоемся и походим по квартире.

– Зачем?

– Будем смотреть, где у нас ещё восток проглядывает, – загадочно отвечает она. – В таких делах надо всё проверять.

Я снова укладываюсь, но спать уже не хочется.

Я лежу и рассматриваю ветку.

Ягоды на ней сморщенные, но держатся крепко. Листьев почти нет, они осыпались. Всё как бывает к середине осени.

Я не знаю, откуда её сюда принесло. Во дворе у дома я рябины не видела, только тополя да какие-то кусты.

Но ветка здесь. И календарь с надписью тоже. И сон со словами «не забудь четырнадцатое».

Вера во мне, которая любит всё раскладывать по пунктам, говорит: «это всё совпадения».

А другая, которая уже общалась с медальоном, табличкой и городскими духами, отвечает: «совпадения тоже кто-то собирает».

***

Через полчаса мы уже ходим по квартире с компасом.

Это занятие само по себе забавное.

– Здесь кухня, – бормочет бабушка, – здесь окно на двор, значит, восток уходит туда…

Стрелка стрелкой, а привычка у неё всё равно по солнцу ориентироваться.

Я сижу на подоконнике, смотрю на двор.

Там ещё темновато, но уже видно силуэты деревьев. И, кстати, одно из них, как назло, похоже на рябину.