Виктор Алеветдинов – Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета (страница 10)

Я медленно опускаюсь обратно на подушку.

– Ладно, – шепчу я в темноту. – Поняла.

Я закрываю глаза.

От мыслей об Игоре и его бумагах становится уже не столько страшно, сколько любопытно. Если даже попугай и домовые вступили в эту историю, значит, нас здесь явно больше двух.

И где-то между шорохами подъезда, дыханием старого дома и редкими словами Кеши я засыпаю с твёрдым ощущением, что спор о наследстве мы теперь ведём не только по-человечески.

Глава 4. Секреты старых бумаг

Просыпаюсь от странного звука, будто кто-то тихо водит ладонью по сухим листам бумаги.

Секунду лежу с закрытыми глазами, пытаюсь понять, где я.

Под щекой шершавый диванный подлокотник, пахнет старой тканью и чуть-чуть табаком. Надо мной гудит дом: где-то в стене булькает труба, за окном ворчит машина, а под боком тихо поскрипывает пружина матраса.

Городская квартира Сергея Николаевича. Вчерашний вечер всплывает сразу: попугай Кеша, его «не подпишу», «память берегите», календарь, который скинул лист на пол, и портрет на стене, смотрящий так, будто дядя ещё не решил, рад он нам или всё-таки в претензии.

Шорох бумаги повторяется.

Я открываю глаза.

Комната полутёмная: портьеры прикрыты, между ними пробивается бледная полоска утреннего света. Диван стоит напротив стола. На столе – стопка писем, конверты, папки, блокнот. Всё это я вчера оставила как есть, сил разбирать уже не осталось.

Сейчас один из конвертов лежит чуть иначе.

Верхняя стопка сдвинута набок, край конверта выступает за линию стола. И он еле заметно подрагивает, будто его, с другой стороны, трогают двумя невидимыми пальцами.

– Прекрати, – шепчу я на всякий случай.

Конверт останавливается.

Откуда-то из глубины квартиры доносится слабый звон – бабушка, видимо, хлопочет на кухне. Запах чая ещё не дошёл, но я уже знаю: она там, на кухне, в халате, с платком на голове, занимается своими делами.

Я осторожно поднимаюсь. Пол под босыми ногами прохладный, слегка шершавый, доски отзываются коротким скрипом.

Подхожу к столу.

Тени от бумаг в этом боковом свете выглядят длиннее, чем сами листы. Я беру верхнюю стопку, аккуратно выравниваю, смотрю, что так рвётся наружу.

Конверт без марки. Домашний, грязновато-белый, края чуть потёрлись. На лицевой стороне – крупная надпись шариковой ручкой:

«Письма. Личное».

Я фыркаю про себя. Что может быть более заманчивым, чем слово «личное»? Особенно когда тебя официально назначили семейной «детектившей», а все духи вокруг только и делают, что подталкивают к бумагам.

Я переворачиваю конверт. Клапан вскрыт. Значит, его уже просматривали.

Внутри – несколько сложенных пополам листов, открытка, маленький плотный конвертик. Из него что-то чуть выскальзывает, когда я наклоняю, и я успеваю перехватить.

На этом маленьком конверте, старом, пожелтевшем не от времени, а от частых троганий, аккуратно выведено всего одно слово.

«Вере».

Сердце у меня на пару ударов пропускает ритм.

Почерк знакомый, до смешного. Те самые закруглённые буквы, длинные хвосты, уверенный нажим.

– Дядя, – выдыхаю я.

Голос получается сиплый.

С кухни доносится бабушкин голос:

– Вера, ты проснулась?

– Проснулась, – отвечаю. – И уже занимаюсь непристойным: читаю чужие письма.

– Наши письма не чужие, – отзывается она. – Иди умывайся, потом расскажешь, что там.

Её спокойствие меня возвращает на землю.

Я кладу большой конверт на место, маленький – беру с собой.

В ванной прохладно. Вода в кране сначала идёт чуть ржавая, потом светлеет. Я плескаю на лицо, смотрю на своё отражение: волосы растрёпаны, глаза с тёмными кругами. Но в глубине глаз – не усталость, а какое-то возбуждённое любопытство.

Конверт с моим именем лежит на полочке возле зеркала. И от него, кажется, тоже отражается свет.

– Так, – говорю собственному отражению. – Сейчас чай, потом вскрытие.

Кухня встречает уже знакомым набором запахов: чай, поджаренный хлеб, что-то молочное. На столе стоят две кружки, в одной чай заварен крепче, в другой светлее.

– Тебе вот этот, – бабушка пододвигает мне кружку посветлее. – Нечего на голодный желудок крепкий пить, ещё взбесишься.

Я сажусь. На вешалке болтается её платок, на плиту поставлена кастрюлька с кашей.

– Оно к тебе само пришло, да? – кивает бабушка на конверт в моей руке.

– Практически, – отвечаю. – Бумаги шуршали, один конверт вылез, а в нём – вот.

Я кладу конверт на стол.

– Видела его раньше? – спрашиваю.

– Рассматривала, но не трогала, – признаётся бабушка. – Там много всего. Я думала, потом сядем, спокойно разберём. Значит, тебе первым делом пришло.

– Там моё имя, – напоминаю я.

– Тем более, – кивает она. – Открывай.

Чайник ещё тихо посапывает на плите. Каша побулькивает. Все звуки вокруг такие домашние, что даже то, что я вот-вот буду читать письмо от умершего дяди, кажется частью обычного утреннего распорядка.

Я подцепляю край клапана. Конверт раскрывается легко, как будто его и складывали с расчётом, что кто-то будет открывать не один раз.

Внутри один сложенный лист.

Я достаю его и разворачиваю.

Почерк Сергея Николаевича сразу привлекает внимание – плотные строки, без больших пробелов, аккуратные поля. Внизу дата.

Четырнадцатое.

Только месяц другой, позапрошлый год.

Число четырнадцать в этой истории уже начинает вести себя, как навязчивый родственник: куда ни повернись – везде оно. Календарь на даче, завещание, листы здесь, у двери.

Я перевожу взгляд наверх, на обращение.

«Дорогая Верочка…»

Голос дяди всплывает где-то возле уха.

– Читай, – тихо говорит бабушка, присаживаясь напротив. – И мне вслух, если не сложно.

Я киваю.

– «Дорогая Верочка. Пишу тебе в тот редкий момент, когда руки слушаются, а голова ещё не ругается на каждую букву».