Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 4)

Луг незаметно заканчивается. Перед нами снова появляется дорога, уже не тропа, а накатанная грунтовка. По обочинам – кусты шиповника, редкие берёзы. За поворотом виднеются первые дома деревни K.

Они кажутся ниже и тише, чем в нашей деревне N. Заборы кривее, огороды плотнее, крыши у многих железные, блестят на солнце. Над одним двором лениво тянется дымок – там уже что-то варится или печётся.

– Вон, – показывает палкой Настасья. – Видите яблоню и дом с зелёными ставнями? Это Анфиса.

Дом Анфисы стоит чуть в глубине, за невысоким штакетником. Под яблоней лавка, на лавке – тряпичная подушка. На крыльце никого не видно, но дверь приоткрыта.

Я чувствую, как сердце делает лишний удар. Всё, что мы до этого времени обсуждали – козы, лес, домовой – было разминкой. Настоящее дело начинается сейчас, на этом крыльце.

Мы подходим к воротам. Олеся зачем-то приглаживает волосы, Настасья Петровна поправляет платок, я дышу глубже.

– Ну что, – шепчет Олеся. – Вера, как наш главный детектив поневоле, стучи.

Я ставлю сумку на землю, поднимаю руку и касаюсь ладонью холодной доски дверного косяка. Из-за двери доносится запах печи и чего-то ещё – свежей глины, как в школьном кабинете труда, только теплее.

На секунду мне кажется, что за порогом кто-то шевельнулся. Не кошка, не человек. Просто лёгкая тень от печи.

– Иду, иду, – слышится знакомый голос Анфисы из глубины дома.

Я выпрямляюсь, сжимаю ремень сумки, и в ту же секунду в голове мелькает мысль: «Память – тоже улика. И сегодня она снова начнёт говорить».

Дверь начинает открываться.

Глава 2. Дом Анфисы

Дверь открывается шире, и на пороге появляется Анфиса.

Она почти не изменилась с той встречи, как рассказывала Настасья Петровна, когда Анфиса приезжала к ней пару лет назад: крепкая, в тёмном сарафане, с завязанным на затылке платком. Только глаза сейчас не веселые, а настороженные.

– Дошли, – говорит она и сразу стягивает с меня взглядом дорожную пыль. – Проходите, девки. Вера… Олеся… Настась, проходи скорей, а то у меня тут печь сама собой разговаривать начнёт.

Настасья Петровна первой переступает порог, я за ней, Олеся замыкает.

Воздух в доме Анфисы густой, тёплый. Пахнет хлебом, капустой и чем-то ещё – сырой глиной. Я ставлю сумку у порога, оглядываюсь и сразу понимаю: если бы не странности, тут можно было бы просто жить и отдыхать.

Комната большая, свет из двух окон. У стены – широкий стол, накрыт клеёнкой с цветами, на столе уже стоит самовар, ещё не кипит, но внутри, кажется, подрагивает вода. На лавке сбоку сложены подушки. В углу, рядом со стеной, аккуратный буфет со стеклянными дверцами, в нём чашки и банки с крупами.

И в другом углу – печь.

Она высокая, белёная, с цветной росписью по краю: веточки, ягоды, птицы. На выступе печи, чуть сбоку от чугунной дверцы, лежит глиняная табличка.

Я её не разглядываю сразу, только отмечаю краем глаза прямоугольник другого цвета. Печь будто притягивает взгляд, но я сначала смотрю на хозяйку.

– Ну, живы здоровы, – Анфиса спешит обнять Настасью Петровну, хлопает её по плечам. – Спасибо, что откликнулись.

– Если ты зовёшь, значит, не просто так, – отвечает Настасья. – Ладно, потом обниматься будем. Людей в дом впусти, сама видишь – с дороги.

– Так я ж впускаю, – спохватывается Анфиса. – Разувайтесь, проходите. Вера, не стесняйся, у меня чисто.

Мы снимаем обувь в сенях, ставим ноги на тёплые половики. Олеся, как всегда, успевает оглядеться первой.

– Ого, – говорит она. – Прям целый дворец. У Настасьи дом большой, конечно, но у тебя тут прямо отдельный штаб.

– Какой он штаб, обычный дом, – отмахивается Анфиса, но я вижу, что ей приятно. – Я его сама выстраивала, с мужем ещё. Он у меня всё по кирпичику делал, а теперь вот я одна.

Глаза у неё на секунду темнеют, потом она будто сама себя одёргивает:

– Ладно, чего это я, проходите на свет.

Мы выходим из сеней в основную комнату. Здесь ещё теплее, чем казалось на пороге. Печь слегка отдаёт жар, но не душит.

Я наконец позволяю себе посмотреть на ту самую табличку.

Она лежит как чужой гость на почётном месте. Небольшая, ладонь прикрыла бы её полностью. Края неровные, как будто от чего-то большего отломили. Глина серо-рыжая, с темными прожилками. На поверхности – несколько неглубоких линий и круг ближе к одному углу.

Эти линии не складываются в буквы, но и просто царапинами их не назовёшь. Они тянут взгляд к себе, как незаконченная фраза.

– Вот она, – тихо говорит Анфиса, заметив, куда я смотрю. – Не зря пахнет у меня в доме, как в школьном кабинете, где глину детям дают.

Она подходит ближе к печи, поворачивается к нам.

– Садитесь пока, – кивает на стол. – Сейчас самовар дойдёт, чай налью. А я расскажу, как эта пакость сюда попала.

– Пакость или подсказка – это мы потом решим, – мягко вставляет Настасья. – Но расскажешь всё по порядку.

Мы усаживаемся за стол. Я с краю, ближе к печи, так удобнее наблюдать и за табличкой, и за хозяйкой. Олеся напротив, уже положила локти на стол, но увидев взгляд Настасьи, быстро убрала.

Анфиса суетится у самовара, досыпает заварку в чайник, расставляет чашки. Руки у неё чёткие, быстрые, без лишних движений. Видно, что всё это – привычная жизнь, а табличка – к ней не вписывается.

– День был обычный, – начинает она. – Проснулась раненько, кошка моя, Мотька, ещё спала, скрутилась у печи. Я, как всегда, воды поставила, печь чуть прогрела, пошла во двор – коз выпустить.

Я краем глаза ловлю движение у окна. Там на подвязи видно козью морду.

– Козы сейчас дома? – уточняет Настасья.

– Конечно, дома, – устало улыбается Анфиса. – Куда им деваться. У меня же не город, от забора до забора и всё. Три штуки: Груша, Пушинка и Ласка. Я их потом представлю, они у меня как дети.

– Я контролёр коз, – сразу же объявляет Олеся. – Заодно и проверю, что у них с настроением.

– Такие контролёры мне и попались, – вздыхает Анфиса, но уже мягче. – Ладно, слушайте дальше.

Самовар начинает шуметь, Анфиса убавляет огонь, чтобы не убежал, и продолжает:

– Значит, выпустила я их, траву подмяла, поглядела по двору. Ничего особенного. Вернулась в дом – и остановилась.

Она на секунду замолкает и взглядом показывает на печь.

– На печи этого раньше не было, – говорит она. – Никогда. Я печь знаю как свои пальцы. Тут каждый кирпич на глаз. А тут лежит. Чистая, сухая. Будто её туда кто-то положил, пока я во дворе была.

– Дверь заперта была? – спрашиваю я.

– Сенцы подвязаны, – отвечает Анфиса. – Но не на замок. У нас так принято: днём люди ходят, мало ли кто зайдёт, соседка или почтальон. Только у меня и соседки этой, что через дом, в последнее время дел невпроворот, никто по пустякам не бегает.

– Окна? – уточняю.

– Окна закрыты были, – твёрдо говорит она. – Я же на ночь задвигаю. Сквозняка не было, ничего не падало. Пришла – она лежит.

Я киваю и делаю в голове пометку. Олеся слушает с широко раскрытыми глазами.

– И кошка, – вспоминает Анфиса. – Мотька моя. Она обычно, когда я печь грею, по ней ходит, все углы обнюхивает. А тут вышла из угла, увидела эту глину… шерсть на загривке подняла, спина дугой. И зашипела. Не на огонь, не на меня, именно на неё.

По спине пробегает лёгкий холодок. Я вижу, как Настасья чуть сжимает губы.

– Сколько дней прошло с того утра? – спрашиваю.

– Пятый день пошёл, – отвечает Анфиса. – Сначала думала, может, приснилось, но куда она денется, раз лежит. Я её пальцем потрогала – сухая, не свежая, не мягкая. И тёплая, как будто из печи недавно. Хотя я только развела, не пекла ещё.

– И ты сразу мне написала? – уточняет Настасья.

– Нет, – честно признаётся Анфиса. – Сначала подумала, что это мне от усталости мерещится. Хотела взять да выбросить.

Я перевожу взгляд с неё на табличку. Сейчас она кажется совсем безобидной, но я уже знаю, как это бывает.

– Не выбросила, – спокойно говорит Настасья.

– Не смогла, – признаётся Анфиса. – Только руку к ней поднесла, а у меня как мороз по коже. И кошка опять шипит. Я рукой назад – и решила, что сначала с кем-то умным посоветуюсь.

– Ну и посоветовалась, – подводит итог Олеся. – Прямо с целой комиссией.