Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 2)

На столике у окна лежит фотография медальона предков. Мы уже вернули его законным наследникам, но мне оставили маленькую фотографию с его изображением. Я косо смотрю на карточку: круг, переплетённые линии, знакомый знак, из-за которого недавно вся деревня ходила на ушах.

– Не зазнавайся, – говорю я карточке полушёпотом. – Мы уже справились с тобой, теперь, если что, поможешь с новой головоломкой.

Сказать «новой» я ещё не очень осмеливаюсь. Вдруг окажется, что Анфиса просто перепутала старую плитку от печи с чем-то важным, а мы сорвались в деревню K за ерундой. Но письмо у неё нервное, голос в сообщениях дрожит, а Настасья Петровна сказала чётко: «Тут не до сомнений, собираемся и едем. Если Анфиса просит – значит, правда страшно».

Я приглаживаю покрывало, поправляю подушку так, словно от этого зависит чьё-то настроение, и тихо обращаюсь к пустой комнате:

– Домовой, мы на время, не переживай. Смотри тут за всем, ладно?

Скрип где-то под потолком звучит особенно выразительно. Можно списать его на старые доски, но после истории с медальоном я уже не спешу ничего списывать.

Во дворе глухо хлопает калитка. Это Олеся идёт через улицу к Настасье Петровне – её шаги я узнаю сразу: быстрые, с небольшим притопом, как будто она не просто идёт, а подгоняет время. Я беру сумку, ещё раз оглядываюсь на домик и выхожу на солнце.

Во дворе пахнет свежей травой и чем-то вкусным. Настасьин дом аккуратный, под голубой крышей, окна распахнуты, из кухни тянется пар от самовара. На лавочке у крыльца уже стоит Олеся, в ярком платке, с рюкзаком за спиной.

– Ну ты как невеста перед венцом, – смеётся она. – Пятый круг вокруг домика делаешь. Тебя ещё не унесло в мир духов случайно?

– В мир духов тебя, – бурчу я, но без злости. – Я просто проверяю, всё ли на месте.

– На месте тут, – из кухни выходит Настасья Петровна, вытирая руки о фартук. – А вот вы у меня ненадолго с места сорвётесь. Заходите, чай допьём – и в путь.

Мы садимся на кухне у Настасьи Петровны так, словно не в дорогу собираемся, а на обычный вечерний чай. На столе толстые кружки, хлеб, мёд, тарелка с ещё тёплыми пирожками.

– Это нам в дорогу? – Олеся тянется к пирожку.

– Это вам сейчас, – строго отвечает Настасья Петровна, но губы у неё улыбаются. – В дорогу я уже отдельно сложила. Там всё аккуратно: пирожки, варёные яйца, огурцы, соль, печенье. Не дай бог, где застрянете – будете сытые.

Я смотрю, как она поправляет на столе скатерть, как придвигает к нам сахарницу. Вся её суета – не от волнения, а от привычки: кормить, обихаживать, собирать.

– Настась Петровна, – Олеся запивает пирожок чаем. – Ну вот скажите честно: вы сами верите, что у Анфисы там что-то нечистое завелось? Точно не просто кирпич на печи треснул?

– Если бы у Анфисы кирпич треснул, она бы мне фотографию прислала и сказку про племянников рассказала, – спокойно отвечает Настасья. – А она написала, что утром проснулась, а на печи лежит глина с чужими знаками. И кошка шипит. Тут не до кирпичей.

Я молча киваю. В письме Анфисы я зацепилась именно за это: «кошка шипит». Кошки просто так не шипят. Они, конечно, ещё те актрисы, но не до такой степени.

– И потом, – добавляет Настасья, наливая нам ещё чаю, – Анфиса человек не паникёрский. Столько лет одна в деревне K живёт, никого по пустякам не зовёт. А тут сразу: «Приезжай сама, бери с собой Веру и Олесю, у вас, говорят, нюх на такие дела».

– Это про нас, что ли? – фыркает Олеся. – Нюх у нас развился, потому что духи нам спать не дают.

– Нюх, глаз и голова, – уточняет Настасья Петровна. – И домовой наш, не забудьте.

Мы переглядываемся. После последнего расследования в деревне N домовой из абстрактного «кто-то шуршит» превратился в почти родного соседа. Стоит в доме что-то потеряться – сначала спрашиваем друг у друга, потом смотрим под диван, а потом уже вспоминаем, что могли вслух обидно про печку подумать. На всякий случай.

– Ладно, выдвигаться пора, – Настасья поднимается. – Автобус ждать не будет, а я не хочу среди леса ночевать, даже с домовым за пазухой.

Мы втроём выходим на крыльцо. Солнце горячее, но не злое. Над огородом гудят пчёлы, соседский петух важно шагает вдоль забора, как начальник, который лично контролирует выезд делегации.

Я захожу ещё раз к себе в домик, чтобы еще раз все проверить, не забыла ли чего. У окна на стуле лежит лёгкая кофта, я машинально набрасываю её на плечи. Взгляд цепляется за уголок стола, где под стеклом у меня лежат обрывки записей по делу о медальоне. На одной записке моим почерком выведено: «Память – тоже улика».

– Вот и проверим, – тихо говорю я самой себе.

Запираю дверь, кладу ключ в карман и ощущаю, как внутри щёлкает что-то похожее на переключатель. От спокойной деревенской жизни мы снова переключаемся в режим «следствие ведут духи».

Дорога до остановки проходит через всю деревню N. Мы идём неторопливо: Настасья Петровна впереди, мы с Олесей чуть позади, как два сопровождающих.

У дома Олеси открытая калитка, с крыльца нас провожает её кошка Муська – сидит, поджала лапы, и внимательно смотрит, как мы проходим.

– Смотри, опять кошка, – шепчу я. – Тоже что-то знает.

– Она знает, что я ей новый корм не купила, – вздыхает Олеся. – Вот и смотрит укоризненно.

Но кошка вдруг поворачивает голову и пристально проводит взглядом какую-то точку над нашей тройкой, будто там, над нами, кто-то невидимый идёт вместе с нами. Я чувствую по спине лёгкие мурашки, но делать вид, что ничего не замечаю, уже не получается.

– Настась Петровна, – догоняю я её. – А если наш домовой с нами поедет?

– Ну и прекрасно, – отзывается она, не оборачиваясь. – Пусть вместе посмотрит, как там у Анфисы печка поживает.

До остановки мы доходим вовремя. Деревянный навес, под ним пара лавочек, на одной сидит дед с авоськой, на другой – две бабы, спорят про цену на сахар. Наш автобус – старенький, с облупленной краской. Водитель нас давно знает, кивает Настасье Петровне как старой знакомой.

– Опять в свою деревню K? – спрашивает он. – Всё вам туда надо.

– Не «опять», а по делу, – спокойно отвечает Настасья. – Ты вон на старости лет тоже всё по делу ездишь.

Водитель усмехается и открывает дверь пошире. Мы устраиваемся на сиденьях. Я у окна, Олеся рядом, Настасья чуть впереди, ближе к проходу. Автобус рывком трогается, и деревня N начинает медленно отползать назад: домики, огороды, знакомый магазинчик, журавль колонки.

– Смотри, – Олеся толкает меня локтем. – Вот там, у магазина, помнишь, мы свидетеля по медальону выловили? До сих пор, небось, всем рассказывает, что к нему из города настоящая журналистка приезжала.

Я смотрю, как мимо проносится тот самый магазин. Да, помню. Тогда я ещё думала, что это разовый случай, про деревенский детектив можно будет написать одну статью – и успокоиться. Теперь вот еду в соседнюю деревню «на выезд», как на новую работу.

Автобус выезжает за пределы деревни N, дальше – поле, дорога, лесная полоса впереди. Настасья Петровна, повернувшись к нам, говорит:

– До развилки доедем, там сойдём. Дальше пешком через лес.

– Почему пешком? – мгновенно начинает возмущаться Олеся. – Можно же до самой деревни K доехать.

– Можно, – кивает Настасья. – Но не нам. У Анфисы дорога другая, по старой тропе.

– И что, тропа лучше автобуса?

– Тропа слушает, кто по ней идёт, – спокойно отвечает она. – В лесу своё ухо, своя память. Нам сейчас важно, чтобы нас там узнали.

Олеся закатывает глаза, но спорить не решается. Я молчу. После последнего дела я уже успела понять: у Настасьи Петровны свои методы. Если она говорит, что лес должен нас «узнать», значит, так надо.

Автобус высаживает нас на развилке. Дальше дорога уходит прямо, к другим селам, а в сторону деревни K сворачивает узкая тропка, уходящая в зелёную стену леса.

Водитель машет нам рукой и уезжает, автобус ещё долго слышно за поворотом. Потом тихо.

– Ну, пошли, девки, – Настасья поправляет платок. – Лес не любит, когда под ним топчутся и сомневаются.

Мы сворачиваем с просёлка на тропу. Лес сразу принимает нас в свою тень. Воздух становится прохладнее, влажнее. Над головой густо переплетаются ветки, где-то сбоку журчит невидимый ручей.

Поначалу мы идём молча. Я слышу собственное дыхание, шорох травы, где-то вдалеке кукушка отсчитывает часы.

– Вот здесь, – вдруг оживляется Олеся, – по преданию, козы видят духов.

– Прямо на этом месте? – уточняю я.

– На каждом месте, где лес. Коза вообще тонкий зверь, – начинает она разворачивать тему. – У нас в деревне, ещё в детстве, говорили: если коза ночью в одну точку смотрит и блеет, значит, там дух прошёл.

– У вас в детстве много чего говорили, – усмехается Настасья Петровна. – Но про коз не всякая бабка лишнее скажет.

– Это не лишнее, – обижается Олеся. – Коза, она ведь и траву разбирает, и людей. Если к незнакомцу сразу лезет – значит, человек хороший.

– Или у него в кармане яблоко, – вставляю я.

– А вот увидите, – не сдаётся Олеся. – С нас козы глаз не спустят. Знают, что мы по делу.

Лес под наш разговор будто подстраивается. Ветки качаются мягко, где-то впереди ветром шевелит молодую берёзку, она тихонько соприкасается с другой, шум получается похож на шёпот.

Я ловлю этот звук и невольно замедляю шаг. Кажется, будто лес говорит что-то вроде «идите, идите», но, может, это просто привычка всё разбирать на слова.