Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 14)

– Передай, – кивает старушка. – И ещё передай, что корни у яблонь у неё крепкие, но под ними неспокойно. Пусть по ночам не боится, а по дню внимательнее смотрит. Земля не просто так команду даёт.

Слова про яблоню заставляют мою память дёрнуться. Явно она говорит не случайно. Но я только киваю.

– Хорошо, – обещаю. – Передам.

– Ну и гляди, Вера, – добавляет она тихо. – Раз уж ты с духами знакома, они ведь к тебе и тянуться будут. Главное – не обещай им того, чего выполнить не сможешь.

Я чуть не спрашиваю, откуда она знает про мою «знакомость» с духами. Но ловлю себя на том, что по деревне слухи ходят быстрее, чем я успеваю сменить блузку. Возможно, она уже слышала от кого-то про нашу историю с медальоном и медными тенями. А возможно… возможно, тут и правда что-то ещё.

Я только благодарю её, разворачиваюсь и веду Ласку обратно к Анфисиному двору. Коза идёт спокойнее, чем обычно, как будто строгий голос старушки на неё тоже подействовал.

Через старый забор мы перебираемся осторожно, я поддерживаю Ласку за ошейник, чтобы она не зацепилась. В огороде Анфисы нас встречает хор звуков: кудахтанье, блеяние, далёкий лай. Олеся бросается к нам с театральным облегчением.

– Нашлась беглянка! – объявляет она. – Я уже думала объявление по деревне развешивать: «Пропала коза, нашедшему выдается конфетка и бесплатный маникюр».

– Объявления вам не понадобятся, – говорю. – У соседей там своя охранная система. Таблички.

Настасья Петровна внимательно на меня смотрит.

– Таблички? – переспрашивает она.

– Глиняные и деревянные, – уточняю. – У каждой травки своя. «Мята – от сердца», «Ромашка скажет правду», «Не твоё – не ешь». И ещё одна, у калитки, с недописанной фразой: «Там, где корни…»

Я передаю им слова Аграфены Ивановны, как могу, сохраняя её интонацию. Про корешки растений и корни людей, про память. Про то, чтобы не обещать духам лишнего. Про крепкие корни яблонь и неспокойную землю под ними.

Анфиса крестится снова.

– Это, верно, про мою яблоню, – шепчет она. – Она у меня старая, но плодоносит, как девка. А под ней… под ней куры иногда ночью не спят, клювами землю тревожат. Я думала – червяка ищут. А вдруг…

– А вдруг всё сразу, – спокойно говорит Настасья Петровна. – И червяка ищут, и то, что под корнями давит. Земля же помнит. И люди помнят. Вот и приходится кому-то между ними переводчиком быть.

Она обводит нас взглядом.

– Ладно, – решает она. – На сегодня с мистикой хватит. Черепок мы нашли, козу вернули, загадочную соседку отметили. Дальше будем действовать не толпой, а головой. Вечером снова посмотрим на плитку. А насчёт заброшенного участка и колодца… я подумаю, как туда выбраться так, чтобы не наделать глупостей.

– А я пока коз допрошу, – шутит Олеся. – Вы мне только дайте переводчика с козьего на человеческий, желательно с опытом работы с духами.

Я улыбаюсь, но внутри собирается новый комочек вопросов. Аграфена Ивановна. Её таблички. Фраза про корни. Совпадение с козьим шёпотом и ночным сном. Домовой, который перекладывает знак угольками. И всё это вокруг одной и той же темы: земля, корни, память.

Я глажу Ласку по шее. Коза тихонько фыркает, будто устала от нашего внимания.

– Ладно, секретный агент, – говорю ей. – На сегодня миссия выполнена. Дальше без тебя разберёмся. Хотя… кто знает.

Я поднимаю взгляд на Анфисин дом, на печную трубу, на яблоню на пригорке. День ещё в разгаре, но где-то уже угадывается вечерний свет, в котором любые тени становятся длиннее, а шёпот – отчётливее.

И мне кажется, что если прислушаться сейчас, между блеянием коз и пением петуха можно уловить ещё один, совсем тихий голос. То ли домовой в печи переворачивается, то ли кто-то невидимый в огороде Аграфены Ивановны усмехается: игра началась, детективы поневоле.

Я только глубже вдыхаю запах трав и земли. В этой книге, похоже, к следствию официально подключают не только духов, но и коз.

И где-то там, за деревней, ждёт нас тот самый заброшенный участок с колодцем, о котором шепчет и ветер, и огород, и теперь уже козий хор.

Глава 6. Загадочный символ

После козьих раскопок мы уже давно переселились за стол в избе Анфисы. Ласку Анфиса отвела к сараю и закрыла в загоне, но по шорохам за окном я понимаю: коза по-прежнему недовольна таким решением и периодически проверяет забор на прочность.

На столе перед Настасьей Петровной лежит добытый под яблоней черепок. Она только что вынула его из кармана и аккуратно положила на клеёнку с клубничками, будто перед ней не обломок глины, а драгоценность.

В избе тихо, пахнет печёной картошкой и свежим хлебом. Печь гудит негромко, будто тоже слушает нас. Я машинально смотрю на верх печи: там по-прежнему лежит глиняная плитка, которая появилась здесь сама по себе, без нашего участия.

– Иди сюда, – говорит Настасья Петровна, пододвигая ко мне табурет. – Будем смотреть, что нам козы нарыли.

Анфиса ставит на стол чайник и тарелку с сушками, но сама тоже тянется поближе. Олеся встаёт на цыпочки, снимает с печи «старшую» плитку и аккуратно кладет её рядом с черепком.

Я подвигаю к себе оба кусочка. Сначала просто смотрю: плитка целая, тяжёлая, с выжженными линиями. Черепок поменьше, с обломанным краем, но рисунок на нём такой же резкий.

Я осторожно придвигаю черепок к одному из краёв плитки. Линии не сходятся. Переворачиваю, двигаю ещё. Настасья Петровна наклоняется так низко, что её косынка почти касается стола.

– Подожди, – тихо говорит она. – Вот сюда попробуй.

Я сдвигаю черепок ещё на пару миллиметров. На глазах узор собирается. Ломаная линия на старой плитке вдруг соединяется с обугленным кусочком, и перед нами уже не набор царапин, а знак. Круг, в нём перекрещивающиеся линии, а от края круга в сторону уходит угол треугольника.

У меня по спине пробегает холодок. Глина самая обычная, деревенская, но когда знак складывается, воздух вокруг стола словно становится плотнее. Я моргаю, прогоняя ощущение.

– Ну, вот, – удовлетворённо выдыхает Настасья Петровна. – Одно дело сделали.

– И что это за каракули? – спрашивает Анфиса. Она стоит, сцепив пальцы, заметно волнуется, хотя делает вид, что просто наблюдает.

– Не каракули, – мягко отвечает Настасья. – Перекрестие в круге – старый знак. Так мои старшие еще говорили.

Она дотрагивается до плитки кончиком пальца, почти бережно.

– Круг – это дом, земля, своё. Пересечение – дороги, судьбы, то, что внутри надо сохранить. Такой знак часто на оберегах ставили.

– А треугольник? – спрашиваю я. Голос выходит почти шёпотом.

– Треугольник – тайна, – не раздумывая говорит Настасья. – Три части: то, что было, то, что есть, и то, что ещё придёт. Если его в круг вписывали, это значило: тайна охраняется.

Она замолкает, смотрит на меня внимательно, как на ученицу, которой пора догадаться самой.

– Ты, Вера, медальон свой помнишь? Тот, что в прошлый раз нашли?

Я киваю. Медальон предков сейчас лежит далеко, в деревне N. Но я помню его и руками, и глазами: тяжесть на ладони, холод металла, странные линии, от которых тоже становилось не по себе.

– Там же похожий рисунок был, – продолжает Настасья. – Не точь-в-точь, но родня. Получается, что твой медальон и эта плитка разговаривают на одном языке.

– То есть это всё… одно послание? – не выдерживает Олеся. – Мы, значит, влезли не просто в деревенские сплетни, а в какую-то семейную шифровку?

– Похоже, – отвечает Настасья. – Только мы, может, видим пока только половину. Или треть.

Я не успеваю ничего сказать: в печи вдруг тихо трещит, огонь вспыхивает ярче. Яркий свет падает на плитку. На миг мне кажется, что линии на ней становятся темнее, будто кто-то провёл по ним свежим углём. Я моргаю, свет успокаивается, всё снова обычное.

– Домовой подтверждает, – спокойно говорит Настасья Петровна. – Значит, не зря козы копали.

– Козы-сыщики, – торжественно поднимает палец Олеся. – Работники сельского следственного комитета.

Мы смеёмся. Напряжение спадает.

Я всё равно не отпускаю плитку взглядом. Круг, крест, треугольник. В голове всплывают слова Аграфены Ивановны: там, где корни… У каждого – своё. Корни, круг, земля. Всё крутится вокруг одного.

– Ладно, – говорит Анфиса, нервно поправляя фартук. – Символы символами, а в голове у меня всё равно каша. Если там правда какая-то тайна, вдруг она вовсе не моя? Вдруг это вообще к войне относится, к партизанам…

– Ничего, – спокойно отвечает Настасья. – Сейчас ещё один человек подъедет, будет нам земную сторону смотреть.

Я понимаю, о ком речь. Вчера вечером, когда Ласка ещё выкапывала свою «находку дня», я выбралась к воротам и позвонила нашему участковому. Он живёт в деревне N, но деревня K тоже в его ведении. Я коротко рассказала, что у Анфисы на печи появилась странная плитка, что козы нашли под яблоней черепок, что ходят старые разговоры о кладе и вдруг оживились городские родственники.

Он долго молчал, потом сказал, что заедет при первой возможности, и отдельно попросил: ничего своими силами не вскрывать и не перекапывать, пока он не посмотрит документы.

Как только я об этом подумала, за окном раздаётся знакомое тарахтенье мотора.

– О, – замечает Олеся. – Закон прибыл.

Мы подходим к окну. Во двор Анфисы въезжает видавшая виды машина участкового. Колёса режут по пыли две чёткие полосы. Собака у соседей сразу начинает лаять. На улице, как по команде, появляются головы: из-за плетня выглядывает Матрёна, рядом с ней ещё две бабки. Чуть дальше мальчишки с мячом замирают, разинув рты.