Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 16)

– В этой деревне у вас все необычные, – вздыхает участковый. – Кроме коз. Козы как раз очень понятные: где вкусно – там копают.

Он подходит ближе к плитке, ещё раз смотрит на знак.

– Знаете, – тихо говорит он, – у нас в райотделе в старых делах иногда попадаются похожие каракули. Где-то в левом углу бумаги круг, крестик. Это старые участковые так «точки интереса» помечали. Карты тогда были другие, а символы похожие.

Он переводит взгляд на Настасью Петровну.

– Может, ваш знак и оберег, и отметка сразу. Предки любили одним рисунком сразу три смысла зашить.

– Любили, – соглашается Настасья. – Чтобы чужой не разобрал, а свой понял.

– Выходит, – подвожу я, – плитка – не просто страшилка. Это ключ.

– Ключ, – соглашается участковый. – Но к какой двери – ещё не ясно.

В глубине печи что-то снова тихо щёлкает. Я прислушиваюсь. Вроде обычные звуки, но у меня внутри каждый щелчок отзывается.

– Вот что, – вдруг решает участковый. – Я сейчас поеду, оформлю запрос по архивам нормально, через бумагу. Посмотрю, можно ли раскопки как-то узаконить. А вы…

Он смотрит на Настасью Петровну.

– А вы, Настасья Петровна, соберите сегодня вечером тех стариков, которые ещё помнят военные годы. Пусть всё, что Анфисина бабка кому рассказывала, – выскажут. Может, легенда про клад не такая уж и сказка.

– Соберём, – уверенно кивает Настасья. – Я уже и так думала всех под печь посадить.

– Ну вот, – участковый закрывает папку. – Значит, у нас будет два фронта. Я – по бумагам, вы – по памяти.

– И третий фронт, – поднимает руку Олеся. – Козий. Они сегодня вечером тоже будут готовы.

– Только коз под печь не сажайте, – улыбается участковый. – Домовой такого не поймёт.

Анфиса уже смеётся свободно.

– Домовой у меня терпеливый, – говорит она. – Но я его проверять не стану.

Участковый берет карту, благодарит за чай, обещает вернуться завтра. Мы провожаем его до двора. Матрёна, не выдержав, подбегает ещё раз.

– Ну что, сынок? – шёпотом спрашивает, хотя мы стоим совсем рядом. – Анфису забираете?

– Забираем, – серьёзно отвечает он. – На чаепитие сегодня вечером. Вы тоже приходите, гражданка Матрёна. Будем легенды вспоминать.

Соседки прыскают, Матрёна махает рукой.

– Уж вспомним, – ворчит она, но глаза у неё довольные.

Машина участкового выезжает со двора, оставляя за собой полосы на пыльной дороге. Я смотрю ей вслед и чувствую странное сочетание спокойствия и азартного ожидания.

В доме становится тише, но эта тишина не пустая, а собранная. На столе лежит плитка, рядом черепок. Анфиса ходит туда-сюда, переставляет кружки, не зная, куда себя деть.

– Сядь, – мягко говорит ей Настасья Петровна. – Дело идёт как надо.

– А вдруг мы зря всё это всколыхнули? – не унимается Анфиса. – Жило себе всё в земле, никому не мешало…

– Не мы всколыхнули, – говорю я. – Это оно нас подняло. Плитка сама к вам на печь пришла. Козы сами копать начали. Старушка с табличками сама в огороде появилась.

Я замолкаю.

– Если уж духи до участкового добрались, – добавляет Олеся, – значит, вопрос серьёзный.

– Вот-вот, – кивает Настасья. – Когда память просится наружу, лучше ей не мешать.

Я снова смотрю на знак. Теперь, когда я знаю про круг-дом и треугольник-тайну, мне кажется, что линии живут своей отдельной жизнью. Но я точно понимаю: нужно опираться и на факты, и на свои ощущения.

Я поднимаю плитку, чуть наклоняю. На глине в одном месте появилась тонкая новая трещинка. Она тянется от края круга к самому треугольнику, словно стрелка.

– Смотрите, – тихо говорю я.

Настасья нагибается.

– Бывает, – пожимает плечами. – Высохла, вот и пошла.

Но в голосе у неё звучит лёгкая внимательность.

– Всё равно красиво, – вздыхает Олеся. – У нас уже собственная азбука. Круг, крест, треугольник, стрелка. Ещё пару вечеров – и мы с тобой, Вера, будем шифровальщиками.

– Не накликай, – усмехаюсь я. – Мне одной работы с духами хватает.

Мы договариваемся так: к вечеру Настасья обойдёт тех, кто ещё может что-то вспомнить о войне и о деде Анфисы. Анфиса будет печь пироги, чтобы людей легче было усадить за стол и разговорить. Олеся обещает заглянуть к Аграфене Ивановне «под видом интереса к мяте» и посмотреть, не появились ли на её табличках новые фразы.

– Я тоже с тобой зайду, – говорю я, хотя понимаю, что старушка и без нас прекрасно обходится. Но мне важно ещё раз увидеть её огород и надписи.

Пока день катится к вечеру, мы каждая заняты своим делом. Я несколько раз возвращаюсь к плитке, делаю записи в блокноте: рисую знак, подписываю значения, отмечаю, как меняется моё к нему отношение. Чем дольше смотрю, тем сильнее ощущаю: это не просто картинка. Это приглашение.

Когда солнце садится и в избе загорается лампа, плитка в этом свете выглядит иначе. Круг кажется глубже, крест – чётче, треугольник – темнее основного фона. Я закрываю блокнот, кладу карандаш.

Сегодня поздним вечером мы соберёмся у печи и будем слушать старые истории. Я чувствую, как где-то на границе слуха уже шевелится шёпот. Он ещё без слов, но уже с ритмом.

Домовой в печи перестукивает угли – неспешно, уверенно. Духи будто подают знак: следующая ниточка – в легендах. Нам осталось только прийти и дать им заговорить.

И я знаю, что наша загадочная плитка с кругом, крестом и треугольником обязательно окажется вплетена в эти рассказы. Просто нужно дослушать до конца.

Глава 7. Старая легенда

После дневной беготни голова гудит не хуже печки. На столе у Анфисы лежат карты, которые привёз участковый, и два наших глиняных фрагмента – тот, что появился на печи, и тот, что козы выковыряли из земли у яблони. Линии узора сходятся, куски ложатся рядом так, будто всегда лежали вместе. Участковый убирает папку с документами в сторону, Настасья Петровна прикрывает плитки полотенцем, словно накрывает их на ночь, а я чувствую, как любопытство и усталость перемешиваются и никак не расходятся.

– Пора уже не только по картам гадать, – говорит Настасья Петровна, поправляя косынку. – Пора память спросить. Человеческую.

Она обводит взглядом кухню, где мы рассаживаемся, и я понимаю: она имеет в виду стариков. Не архивные бумаги, а тех, кто всё ещё помнит, как тут шли события.

Анфиса поднимается, шуршит юбкой и идёт к двери. В сенях слышно, как она стучит по косяку, зовёт соседей. В деревне вечер короткий: только солнышко подсело к лесу – и все уже дома, за столом. Так что долго звать не нужно.

Пока Анфиса ходит по двору, мы с Олесей переставляем на стол чашки, тарелки, ставим самовар ближе к печи. Печь у Анфисы расписная, живая: кирпичи в печи тёплые, горит огонь, шорох углей успокаивает. Чугунок с кашей отодвинут на край, рядом лежат плитки под полотенцем.

На табурете у двери уже устроился участковый. Он сидит в рубашке с закатанными рукавами, фуражка рядом, на коленях у него блокнот, карандаш за ухом. Вид у него скорее домашний, но я знаю: если что-то важное услышит, всё запишет.

– Сейчас Матрёна придёт, – тихо говорит мне Олеся, наливая в пиалы чай. – Сместит любого архивариуса.

Я хихикаю. Если в районе есть отдельный отдел сплетен, то заведует им, конечно, баба Матрёна.

Первыми заходят Кузьма с палкой и соседка Дуня, небольшая сухонькая женщина с завязанным платком. За ними, важно переваливаясь, проходит Матрёна. С порога она нюхает воздух.

– Ого, Анфис, – громко говорит она. – Это ты нас просто на чай позвала или на допрос с пристрастием?

– И на чай, и поговорить, – отвечает Настасья Петровна вместо Анфисы. – Печь гудит, самовар шипит, духи не возражают.

Все усаживаются кто на лавку, кто на табурет, кто на старый сундук у стены. На руках у Анфисы укладывается полосатая кошка. Устраивается, как хозяйка, свесив хвост, и прикрывает глаза.

Я сажусь сбоку, так чтобы видеть и печь, и стол, и лицо Анфисы. В доме пахнет хлебом, дымом от печи и чем-то ещё – тревожным, но тёплым. Может быть, это запах старых рассказов, которые долго не открывали.

Настасья Петровна стучит ложкой по краю чашки.

– Ну что, родные, – говорит она. – Рассказывать будем. Про войну, про партизан, про то, что здесь зарыто – в земле и в памяти.

– Про золото? – сразу оживляется Матрёна. – Или опять про тех духов, что у тебя, Настасья, в печи трубу чистят?

– Про то, что твоя бабка рассказывала, – мягко отвечает Настасья. – И что бабка Анфисы рассказывала. А там пусть каждый своё услышит.

Анфиса поглаживает кошку по спине. Та довольно урчит и чуть шевелит усами, будто и ей интересно.