Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 13)

– Ага, – говорит она, – это у нас улика. Козы официально зачисляются в следственную группу. Вера, принимай пополнение.

Козы будто всё слышат. Груша важно мотает бородкой, Пушинка тихо блеет, а Ласка снова лезет носом к тому месту, откуда мы вытащили черепок.

В этот момент воздух вокруг яблони как будто становится чуть гуще. Сначала я списываю это на жар и мою фантазию, но потом прислушиваюсь. Блеяние коз, привычное, дерганое, начинает складываться в странный ритм. Не мелодию, нет. Скорее в шёпот, в нерешительные слоги, которые то сливаются, то распадаются.

– Вам не кажется, что они… – шепчу я.

– Что? – Настасья Петровна поднимает голову от черепка.

Я замираю и слушаю. Ласка тянет блеяние, Груша отвечает ей коротко, Пушинка вмешивается с тонким звуком. Вместе получается что-то вроде:

– Ко-па-ай… у ко-лод-ца… на за-бро-шен-ном… учас-ке…

Слова рвутся, ломаются, но смысл я улавливаю. Или придумываю. Но он совпадает с тем, что домовой ночью выкладывал искрами, с тем, что мы только что обсуждали за чаем. Заброшенный участок. Колодец. Корни. Всё вдруг сшивается в один узел.

Меня накрывает лёгкий холодок, хотя солнце греет щёки.

– Вера, ты чего? – Олеся толкает меня плечом. – С лица спала. Что, опять голос духов?

Я моргаю и возвращаюсь в обычную реальность двора: козы, яблоня, запах навоза и травы.

– Мне… показалось, – говорю я. – Словно они шепчут. Про колодец на заброшенном участке.

Настасья Петровна с интересом смотрит на меня.

– Про колодец? – спрашивает она. – Это ты со сна додумала или из нового источника информации?

– Из козьего, – честно отвечаю я. – Не уверена, что это не моё воображение. Но совпадение странное.

Олеся глаза округляет.

– Всё, официально. Козы умеют шифровать послания. Надо было мне маникюрный салон не открывать, а школу экстрасенсорных животных.

Анфиса, всё это время стоявшая чуть в стороне, крестит воздух неуверенным движением.

– Вы не шутите так, девчонки, – просит она. – У меня от слова «заброшенный участок» внутри всё сжимается. Там и так народ боится лишний раз ходить, а вы ещё свои тайны с козами накидываете.

– Никто не накидывает, – мягко говорит Настасья. – Мы просто наблюдаем. Козы у тебя особенные, Анфиса. Скажи спасибо, что не к соседскому сараю копытами бьют, а у своей яблони.

Она ещё раз смотрит на черепок и прячет его в платок, который аккуратно заворачивает.

– Ладно, – решает она. – Этот кусочек пусть пока поживёт у меня. Вечером посмотрим, как он с плиткой разговаривает. Может, ещё что-то вспомню.

– А я… – начинаю я и обрываю фразу, потому что замечаю: Ласки нигде нет.

Груша с Пушинкой по-прежнему здесь. Мерцают боками, отмахиваются от мух хвостами. А вот Ласка… Я кручу головой по сторонам.

– Ласка где? – спрашиваю.

Анфиса тоже оглядывается и охает.

– Да что ж это за наказание-то такое… Ласка! – зовёт она. – Ласка, немедленно сюда!

Во дворе пустовато. Только по ту сторону огорода заметно, как что-то белеет за невысокой изгородью.

– Я пойду, – говорю. – Быстрее, пока она не решила проверить, как на вкус соседские помидоры.

– Смотри там, – предупреждает Настасья. – Чтобы куры тебя не клевали. У деревенской птицы характер.

Я перешагиваю через узенькую тропку вдоль грядок, обхожу кусты смородины, иду туда, где проглядывает белая Ласкина спина. Земля здесь немного мягче, трава гуще, забор между участками низкий, старый, с покосившимися столбами. И за этим забором открывается другой мир.

Небольшой домик, аккуратно побелённый. Окна в чистых занавесках с мелким цветочком. Плетень, увитый фасолью. Грядки, ровные, как по линейке, между ними дорожки, посыпанные опилками. И повсюду – глиняные таблички, воткнутые в землю рядом с растениями.

Ласка стоит почти в центре этого ухоженного пространства и деловито жуёт широкий лист лопуха. Прямо над лопухом, на палочке, торчит табличка с крупной надписью: «НЕ ТВОЁ – НЕ ЕШЬ».

– Ну хоть читать учи, – вырывается у меня.

– Это я её уже учу, – отвечает незнакомый голос.

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Рядом с грядкой стоит маленькая сухонькая старушка. На голове у неё выцветший платок, завязанный узлом на затылке. Лицо морщинистое, но глаза живые, тёплые и хитроватые. Руки сложены на груди.

– Ай-ай-ай, – говорит она, глядя на Ласку. – Я, значит, табличку ставлю, а ты её игнорируешь. Нехорошо. Чужое не трожь, милая, своё найдёшь.

В её голосе нет злости. Скорее мягкое пожуривание, как будто она разговаривает не только с козой, но и с кем-то ещё, кто по невидимому присутствует в огороде.

– Простите, – быстро говорю я. – Это моя… ну, не совсем моя, но я за неё отвечаю. Она от Анфисы убежала. Я сейчас её уведу.

Ласка смотрит на меня, лист лопуха торчит изо рта, как доказательство преступления. Я берусь за её ошейник, стараясь действовать уверенно, но не грубо.

– Ничего страшного, – старушка рукой делает успокаивающий жест. – Лопух у меня не последний. А вот привычка у животины должна быть правильная. Не твоё – не ешь. Я её тут каждому растению повторяю, да и людям иногда не помешало бы.

Я в этот момент замечаю: на каждой грядке действительно стоит табличка. На одной аккуратно написано: «Мята – от сердца». На другой: «Ромашка скажет правду». Там, где кусты календулы, читаю: «Календула – рану залечит». Над укропом – «Чтоб мысли не путались». Над мелиссой – «Для тихого сна».

И ещё одна табличка, у самой калитки, явно свежая: гладкое дерево, краска ещё блестит. На ней всего три слова: «Там, где корни…»

Я непроизвольно читаю вслух:

– Там, где корни…

Слова тихо растворяются в воздухе, но внутри они звучат тяжело, как недосказанная мысль, требующая продолжения.

– Простите, а что там, где корни? – не удерживаюсь я.

Старушка смотрит на меня пристально, но доброжелательно. В её взгляде нет опаски, только спокойное любопытство.

– У каждого по-своему, – отвечает она. – У растений корешки в земле правду хранят. Где корень здоровый, там и надземное крепкое. А у людей корни в памяти. Если память живая – человек не пропадёт. Ищи – узнаешь. А табличка тут для тех, кто мимо ходит и не задумывается. Пусть задуматься попробуют.

От её голоса по спине опять проходит лёгкий холодок. Не страшный, а как озноб после ведра колодезной воды в жаркий день.

– Значит, вы… – начинаю я и понимаю, что не знаю, как правильно спросить. Кто она? Новая соседка? Та самая странная старушка, о которой сегодня шепталась баба Матрёна в деревенском магазине?

Старушка сама меня спасает от лишних вопросов.

– Звать меня Аграфена Ивановна, – говорит она. – Я тут недавно. Огородик поставила, травы свои развожу. Людям надо, себе надо, земле тоже полезно. А ты, поди, из дома Анфисы?

– Да, – киваю. – Я Вера. Приехала в деревню к подруге, помочь немножко. И вот… коза у нас инициативная.

– Инициатива, – тихо повторяет Аграфена Ивановна. – Это хорошо. Только когда инициатива чужое жуёт, нужен кто-то, кто её вовремя уводит. Это ты сейчас сделала. Молодец.

Ласка, словно понимая похвалу, перестаёт тянуться к лопуху и смирно становится рядом со мной. Я слегка притягиваю её к себе. Вновь оглядываю таблички.

На одной, возле совсем ещё маленького кустика, вижу надпись: «Не спеши – успеешь». На другой, у тёмно-зелёных листьев: «Горечь сегодня – польза завтра». Здесь каждая палочка с глиной или деревяшкой как отдельное предложение. Огород превращается в книгу, только страницы в земле.

– Вы сами всё это пишете? – спрашиваю.

– А кто же ещё, – удивляется старушка. – Домовой, что ли? У него своё поприще, ему писать некогда. Я как что слышу или думаю – так и записываю. Земля любит ясное слово. Не терпит пустых болтовен.

Меня чуть передёргивает от её слова «домовой». Слишком уж он сегодня часто присутствует в моей жизни. Сначала сон, потом искры на печи, теперь вот старушка спокойно и естественно упоминает его, словно соседа по лавочке у магазина.

– Домовые, духи… – проборматываю я. – В этой деревне к ним все как к родственникам относятся?

– А ты как думаешь? – отвечает она вопросом. – Если долго жить на одном месте, со временем и камень на тебя внимание начнёт обращать. Не то что духи.

Она улыбается, но в голосе у неё проступает серьёзная нота.

– Ладно, – продолжает Аграфена Ивановна уже мягче. – Ты козу уводи. А то она к «чужому» быстро привыкнет, потом и таблички не помогут. Ещё забредёт в грядку с луком – вот там мы с ней и поговорим по-настоящему.

– Спасибо, что не ругаетесь, – говорю. – Я Анфисе передам, что ваша лопуховая плантация всё ещё в строю.