Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 12)

– А ты нас туда проводишь до околицы, – говорит она. – Дальше посмотрим.

Я молча кручу в руках кружку. Внутри всё ещё смешиваются городская привычка считать сны выдумкой и новая деревенская жизнь, в которой даже печь умеет подслушивать мысли.

– А если это всё-таки просто игра воображения? – спрашиваю.

– Тогда мы просто прогуляемся, – спокойно отвечает Настасья. – Воздухом подышим, землю посмотрим. Полезно в любом случае.

– А если не игра?

Она смотрит на меня внимательно.

– Тогда хорошо, что ты это увидела первой, а не кто-нибудь из новых родственничков, – говорит она.

Олеся залпом допивает чай и встаёт.

– Я предлагаю сделать вид, что это обычный день, – заявляет она. – Позавтракаем, поможем Анфисе по хозяйству, а после обеда можно «случайно» захотеть пройтись до околицы.

– Мне не нравится слово «случайно», – бурчит Анфиса.

– Тогда скажем, что идём подышать воздухом, – не сдаётся Олеся. – Или посмотреть траву.

Я улыбаюсь.

– Можно сказать, что я, как городская, ещё не видела местный вид на заброшенный участок, – говорю. – Мне для полноты картины нужен.

– Вот, – радуется Олеся. – И сразу честно, и без клада.

Настасья поднимается, берётся за нож.

– Давайте сначала пирог подготовим, – решает она. – На пустой желудок даже советы домового хуже понимаются.

Мы включаемся в обычные дела. Режем капусту, мешаем тесто, накрываем стол. В какой-то момент разговор снова сворачивает к Матрёне, к Виктору с Ольгой, к их планам.

Я слушаю, но часть моего внимания всё время возвращается к печи.

Она гудит размеренно, будто ей всё это давно известно.

Когда пирог уже в печи и в доме начинает пахнуть капустой и тестом, я подхожу ближе к огню.

Табличка на выступе всё там же. Знак не меняется.

– Я всё записала, – тихо говорю я, глядя на огонь. – Но на участок пойду не за золотом, это я тебе обещаю.

Печь отвечает коротким потрескиванием.

Никто, кроме меня, этого не замечает. Анфиса в этот момент следит, чтобы коза не заглядывала, Олеся рассуждает о том, как лучше обойти стороной Матрёну на обратном пути, если она вдруг решит присоединиться к прогулке.

Только Настасья, проходя мимо, на секунду останавливается, смотрит на огонь и кивает, как старому знакомому.

– Ну что, – говорит она, – раз даже домовой за участок переживает, придётся нам его днём навестить. Спокойно, с умом и без лишних глаз.

Я ловлю её взгляд и понимаю, что следующая глава нашей деревенской истории будет проходить не на кухне, а за околицей.

А печь тихо бормочет в ответ, поддерживая жар, будто подтверждает: время для совета дано, дальше – ваша очередь.

Глава 5. Шёпот коз

После разговора про сон домового мы долго молчим. Чай уже остывает, пирог едим не так активно, и только козы с улицы блеют в разном настроении, будто поддакивают Настасье Петровне.

Я вглядываюсь в глиняную плитку на печи. Она лежит на своей полочке, как ни в чём не бывало, а меня от одного взгляда на знак тянет снова и снова прокручивать ночной сон. Угольки, складывающиеся в узор, искры, летящие куда-то за околицу… Домовой, который вроде как и шутит, и одновременно даёт совет.

Настасья Петровна собирает пустые блюдца к самовару и, не глядя на меня, спокойно говорит:

– Ладно, Вера. Сон с печью мы уже обсудили. Теперь надо ножками походить, а не только головой думать. Сидением ни один клад себя не выдавал.

Олеся тут же оживляется, поправляет резинку на хвосте и хмыкает:

– Головой думать – это пусть Вера, а ножками – это я. Я, между прочим, местный спец по разведке дворов и окрестностей.

Анфиса улыбается, но в улыбке у неё больше тревоги, чем веселья.

– Хоть разведкой назовите, хоть прогулкой, – она смотрит в окно, где мелькают белые бока её коз. – Только вы мне коз не распугайте, агенты. Они у меня тоже при деле.

– Мы их, наоборот, в секретные сотрудники запишем, – уверяет Олеся. – Ты посмотри на морды: чистая оперативная группа.

Мне этот лёгкий, почти шутливый тон нравится. После ночного сновидения и утреннего шёпота ветра хочется перевести разговор из области страшилок в область чего-нибудь съедобного и понятного. Но знак на плитке всё равно не выходит из головы.

Я встаю из-за стола, тянусь, прислушиваюсь к себе: будто внутри тоже щёлкает какой-то невидимый замочек – пора.

– Пойдём во двор, – говорю. – А там посмотрим, куда нас козы вывезут. Раз домовой через них намекает, грех не воспользоваться.

– О, наконец-то Вера признаёт авторитет козьего шпионажа, – радостно поднимается Олеся.

Настасья Петровна вздыхает, поправляет платок и тоже поднимается.

– Я с вами. Кто-то же должен следить, чтобы вы из разведки в авантюру не скатились.

Мы выходим в сени, обуваемся, по очереди выскальзываем на крыльцо. День тёплый, мягкий, воздух густо пахнет травой, водой из колодца и свежей выпечкой, которая ещё до конца не остыла в печи. Во дворе у Анфисы всё по-хозяйски: грядки, цветы, старый яблоневый склон на пригорке, дровник, курочки по углам. И отдельное царство – козье.

Три белые козы сразу поднимают головы, когда нас видят. Груша, потяжелее и важнее, лениво жует траву у изгороди. Пушинка, словно вечно голубая наивность, тянет морду к ведру с водой. Ласка уже где-то на полпути к яблоне, ей всё надо потрогать и попробовать.

– Ну здравствуйте, секретные агенты, – говорит Олеся и идёт им навстречу, потряхивая ладонью, будто у неё там спрятан невидимый сахар.

– Погляди, – шепчет Анфиса, показывая на пригорок. – С самого раннего часа они от яблони не отходят. Там травы хватает, но им что-то другое нужно, всё копают и копают.

Я смотрю туда, куда она показывает. У яблони земля неровная, местами истоптана, местами подрыта, корни кое-где оголились, как старые жилы. Козы топчутся рядом, фыркают, цокают копытцами. Ласка особенно старается: отбрасывает землю в стороны, будто решила выкопать себе подземный тоннель в соседнюю деревню.

– Ну точно, – бормочет Олеся, – агенты. Поиск подземных коммуникаций ведут.

– Может, им там просто прохладнее, – осторожно предполагаю я, хотя самой себе не верю.

Мы приближаемся к пригорку. Под ногами хрустит сухая трава и мелкие веточки. Яблоня раскидывает ветви низко, можно легко достать до листьев. На ветке висит несколько недозрелых яблок. Всё очень обычное, деревенское. И только настойчивая суета коз сбивает привычную картину.

Ласка делает особенно резкий рывок копытцем, земля ссыпается вниз, и вдруг под корнями яблони мелькает что-то жёлтовато-кирпичное. Небольшой обломок, отличающийся от серой земли.

– Стой, – вырывается у меня.

Коза на мой голос отступает на шаг, фыркает. Олеся смеётся:

– Видишь, понимает, что начальство подъехало.

Я опускаюсь на корточки и осторожно разгребаю землю пальцами. Под слоем влажного слоя земли появляется кусочек обожжённой глины. Не свежая, потемневшая, чуть шероховатая. Я беру его, обчищаю травой. На краю черепка проступают знакомые линии. Обугленные, как будто когда-то сильно нагревались.

– Настасья Петровна, – зову я спокойно, но голос звучит немного выше, чем обычно.

Она неторопливо подходит, достаёт из кармана той самой безразмерной кофточки маленькую лупу. Этот предмет уже стал частью её образа: как у участкового удостоверение.

– Дай сюда, – говорит она деловито.

Я кладу черепок ей на ладонь. Настасья наклоняется, смотрит через лупу.

– Так… – протягивает она. – Линии знакомые. Вера, смотри-ка. Видишь этот изгиб? Как у твоей плитки на печи, только тут кусок.

Я по привычке отстраняюсь, потом снова тянусь ближе. Знак действительно похож. Не полностью, конечно – часть узора исчезла вместе с остальной плиткой. Но те линии, что сохранились, будто родные тому переплетающемуся символу из дома Анфисы.

– Значит, это… – начинаю я и не договариваю, чтобы не спугнуть ощущение.

Олеся заглядывает нам через плечо.