Виктор Алеветдинов – Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички (страница 11)

Почти частушка.

«За околицей земля,

Там чужая тайна.

Кто за золотом пойдёт —

Счастья не поймает.»

Последняя строчка меня окончательно будит.

– Домовой, – шепчу я, – у тебя чувство юмора странное.

Становится даже немного смешно. Страшно и смешно одновременно.

Я спускаюсь с печи, нахожу на столике блокнот и ручку.

Включать лампу не хочу, поэтому подсвечиваю себе дверцей печи. Этого достаточно, чтобы видеть бумагу.

Пишу:

«Сон.

Печь в доме Анфисы. Домовой (тень). Угли складываются в знак с таблички. Искры – дорожка к заброшенному участку за околицей. Голос: «Туда. Но не за тем».

Шорох ветра – частушка: про чужую тайну и про золото».

Потом, подумав, добавляю:

«Ощущение – не угрозы. Скорее, предупреждение. Или совет».

Я закрываю блокнот, кладу рядом с подушкой.

Огонь в печи почти гаснет. Подкидывать дрова не хочу, хватит. В доме становится темнее.

Я снова ложусь на печь, накрываюсь одеялом.

Мыслей много, но они постепенно расползаются, как дым. Сон приходит уже обычный, без звуков и огненных знаков.

Когда я открываю глаза, свет за окном уже серый, предрассветный. Печь тёплая, но не горячая.

Я некоторое время лежу, прислушиваясь к двору.

Где-то далеко поёт первый петух. Потом откликается второй, ближе. За стеной кто-то цокает копытцами – вероятно, одна из коз решила раньше всех проверить, не открылась ли калитка.

Ветер уже не шепчет частушки. Теперь он просто гуляет по двору и задевает крышу.

Я поднимаюсь, умываюсь холодной водой из таза, быстро одеваюсь. Блокнот аккуратно прячу в сумочку.

На улицу выхожу почти на рассвете.

Двор пустой. Окна дома Анфисы ещё темноваты, но из трубы тонкой полоской уже идёт дым.

Я пересекаю двор, откидываю крючок и вхожу в дом Анфисы.

На кухне тепло. Печь там уже по-настоящему горит, над ней греется чайник. На столе – доска, на доске капуста и нож.

Настасья стоит у стола, режет капусту для пирога.

– Рано ты, – говорит она, даже не оборачиваясь. – Или не спалось?

– И то, и другое, – признаюсь.

Я сажусь на табурет, обнимаю кружку, которую она мне молча подвигает.

Через пару минут приходит Анфиса, зевает, поправляет платок.

– Доброе утро, – бурчит она. – Ой, уже не утро, а только начинается. Как вы, Вера? Ничего вам не приснилось… эдакого?

Я молчу секунду.

– Сначала думала, что не стоит рассказывать, – говорю. – А потом поняла, что всё равно вылезет наружу.

Настасья откладывает нож, садится рядом.

– Рассказывай, – спокойно говорит она. – У нас тут каждый сон сейчас как протокол.

Я рассказываю. Без украшений, как есть. Про печь в доме Анфисы, про тень, про знак из углей, про искры-дорожку к заброшенному участку, про голос. Про ветреную частушку тоже.

Анфиса слушает, прижимая ладони к кружке с чаем.

Олеся, проснувшаяся позже, появляется в дверях как раз к моменту с частушкой.

– Подожди, подожди, – оживляется она и сразу берёт с полки чистый стакан. – Ты хочешь сказать, что домовой тебе организовал инструктаж по кладоискательству?

– Скорее, по мерам безопасности, – поправляю. – Он ясно сказал, что туда, но не за тем.

– Домовой у Анфисы всегда с характером был, – замечает Настасья. – Любит, когда его слушают, а не просто рядом ходят.

– Меня другое волнует, – шепчет Анфиса. – Если уже домовой про участок говорит, значит, там что-то нехорошее?

– Не обязателен ужас, – успокаивает её Настасья. – Домовой – не пророк конца света. Он дом бережёт. Если чувствует, что вокруг дома начинают сгущаться мысли, может и намекнуть, чтобы мы первыми туда посмотрели.

– Чтобы не кто попало? – уточняю.

– Чтобы не поздно, – кивает она.

Олеся, конечно, не может удержаться.

– То есть, – начинает она, – у нас есть: табличка, заброшенный участок, городские родственники, деревенские сплетни и личный сон Веры с участием домового. Это официально самое интересное дело за последний год.

– Для тебя всё самое интересное, где можно хоть на минуту представить клад, – фыркает Анфиса.

– Я как раз боюсь кладов, – возражает Олеся. – С ними слишком много бумажной волокиты. Мне достаточно того, что домовой сказал: «Не за тем».

Я смотрю на Настасью.

– Ты веришь, что это был именно домовой, а не просто воображение?

– Я давно не делю так резко, – отвечает она. – Сон – тоже часть жизни. Другой способ говорить с собой. А если в этом сне появляются знакомые существа, значит, у тебя внутри уже есть готовый собеседник. Назовём его домовым – и всё.

– Удобно, – бурчу я.

– Зато честно, – улыбается она. – Вопрос в другом: готова ли ты принять его совет.

– То есть… пойти на участок?

– Не с лопатой, – сразу предупреждает Настасья. – Мы не кладоискатели. Мы смотрим, слушаем, спрашиваем.

– А ещё делаем вид, что просто гуляем, – добавляет Олеся. – Иначе вся деревня K с нами туда пойдёт.

Анфиса тут же напрягается.

– Я не хочу, чтобы туда кто-то ходил толпой, – говорит она. – Там трава высокая, доски старые, яма возле старого колодца. Ещё кто-нибудь ногу сломает – потом не оправдаешься.

– Поэтому мы и пойдём втроём, – подытоживает Настасья. – Днём, спокойно, без криков «клад» на всю деревню.

– А я? – испуганно спрашивает Анфиса.