Виктор Алеветдинов – Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков (страница 9)

На столе лежит тетрадь. На той же странице, где я вчера записала про «тихий вечер и громкий финал», в углу виднеется незаконченный круг. Как будто кто-то снова взял карандаш и прошёлся по линии. Линия стала толще, в одном месте чуть дрогнула.

– Доброе утро, отдел тонкого юмора, – говорю я тетради.

Полосатый кот тянется, спрыгивает с подоконника, подходит ко мне и утыкается лбом в руку. Мол, вставай, хозяйка, расследования сами себя не проведут.

Коза с улицы поддерживает идею протяжным ме-э.

Я поднимаюсь, ставлю чайник, на автомате проверяю дом: газ, окно, козья калитка. По пути заглядываю к метёлке. Вчерашняя кружка с молоком пустая.

– Отдельно спасибо за дежурство, – шепчу в угол. – День обещает быть насыщенным.

Не успеваю допить второй глоток чая, как под окном раздаётся стук. Не робкий, а уверенный, рабочий.

– Вера, можно?

Голос участкового уже узнаваемый.

– Можно, – откликаюсь я, выходя на крыльцо.

Он стоит у калитки в той же форменной рубашке, только рукава закатаны. В руках блокнот и папка. На лице то самое выражение, которое у городских называется «рабочий режим», а у деревенских – «будем разбираться».

Рядом с ним маячит Олеся. Волосы собраны в хвост, под мышкой у неё пакет, из которого торчит пластиковый контейнер.

– Мы на выезд с оперативным пирогом, – сообщает она. – Вдруг свидетели откажутся говорить без печёного.

– По уставу всё предусмотрели, – одобряю я. – Куда движемся?

– Для начала ещё раз к Савельевым, – говорит участковый. – Надо посмотреть двор при свете. Потом – к Никите. А там, возможно, зайдём к Платону.

– Программа культурно-следственная, – резюмирую я. – Ладно, идём.

Перед выходом по привычке подливаю свежего молока домовому.

– Я ненадолго, – говорю в угол. – Можешь не скучать, деревня сама всё расскажет.

Метёлка чуть шевелится. Я это уже даже не комментирую.

Двор Савельевых в дневном свете кажется меньше. Вчера он казался декорацией для трагедии, сегодня – обычный запущенный участок с яблонями, курами и перекошенным сараем. Только воздух плотнее, чем у других дворов.

Веточка калины у сарая подсохла, листья потемнели. Рядом валяется ещё одна, свежая, с яркими ягодами.

– Это тут кто дежурит? – шепчу себе. – Бригада выездных намёков?

Участковый сразу останавливает нас у калитки.

– Дальше аккуратно. Ничего не трогаем, если не нужно.

Из дома выходит Николай. Лицо помятое, видно, что не спал.

– Опять проверка? – спрашивает без особого энтузиазма.

– Дополнение, – отвечает участковый. – Мне нужно уточнить пару моментов.

– Уточняйте, – вздыхает Николай. – Всё равно деревня уже решила, что виноват я.

В голосе злость, но усталость сильнее.

Пока они обмениваются рабочими репликами, я смотрю по сторонам. Поленица почти такая же, как вчера, только дождик ночью прошёл, верхние чурбаки чуть потемнели. Разрыв в середине никуда не делся. Щепки просохли, рисунок подошвы всё ещё видно.

На столбе у сарая выцарапанный полукруг стал контрастнее. Снизу к нему добавилась короткая палочка. Теперь это больше похоже на букву, чем на случайную царапину.

– Вера, что там? – тихо спрашивает Олеся.

– Буква растёт, – отвечаю так же тихо. – Вчера был неполный круг, сегодня уже почти «Н».

Я отступаю на шаг, чтобы увидеть весь столб. Над царапиной неожиданно замечаю ещё один, более старый знак. Самый верх столба подпален, и на этом фоне еле видно заметный тонкий круг поменьше.

– Интересно…

– Что? – участковый отвлекается от разговора с Николаем.

– У вас тут столб как личное дело: новая запись поверх старой, – говорю. – Сначала круг, потом буквы.

– Круг я видел раньше, – признаётся он. – Думал, дети подрисовали.

– Дети у вас прям паттерны любят, – хмыкаю я. – В одном месте тетрадь, в другом столб.

– Тетрадь? – поднимает брови участковый.

Я коротко рассказываю про круг в блокноте, который сам по себе дорисовался. О том, как он похож на царапину, умалчиваю – и так достаточно материала для отчётов по странностям.

– Ладно, – решает участковый. – Сейчас зафиксируем всё это, а потом съездим к Никите.

– Зачем к Никите? – настораживается Николай.

– Потому что буква «Н» на столбе мало похожа на случайную, – отвечает участковый. – А у него на воротах висят такие же буквы, только железные.

Николай фыркает:

– Да вы ещё на меня подумайте из-за первой буквы имени. Тут полдеревни на «Н».

– У нас тут совпадения любят собираться стайками, – вставляет Олеся. – Вера подтвердит.

Я пожимаю плечами.

– Меня уже назначили инспектором по тихим уликам. Я только собираю.

Участковый заканчивает осмотр сарая, делает несколько пометок.

– Николай, если вспомнишь что-то ещё – шорохи, голоса, кто проходил мимо двора – скажи.

– Голоса у нас давно не замолкают, – мрачно отвечает тот. – Особенно про чужое имущество.

– Про имущество поговорим позже, – мирно заканчивает участковый. – Сейчас у нас задача попроще: раскрутить вчерашний вечер.

Мы выходим со двора. Олеся невольно оглядывается назад.

– Чувствуешь?

– Что?

– Как будто колодец затаился, – шепчет она. – Вчера от него тянуло чем-то… а сегодня он будто замолчал.

Я на секунду прислушиваюсь. Вчера у этого двора действительно было чувство, словно воздух вибрирует. Сегодня – тише, но это не спокойствие, а выжидание.

– Он просто смотрит, – говорю. – Ждёт, чем всё это закончится.

– Если колодцы начнут смотреть, я перееду к реке, – вздыхает Олеся.

– Река тоже смотрит, – успокаиваю я. – Так что легче принять, что мы у всех на виду.

Кузница Никиты находится через два дома. От неё всегда пахнет жаром, железом и какой-то особой терпеливой силой. Во дворе – наковальня, сложенные старые детали, цепи, железки, которые другим кажутся мусором, а ему – основой будущих работ.

На воротах висит железная табличка с большой буквой «Н». Буква объёмная, чуть вытянутая, со скосом.

– Это его фирменная подпись, – поясняет Олеся. – Всё, к чему он прикладывает руки, получает такую же.

– Надеюсь, люди не в комплекте, – комментирую я.