Виктор Алеветдинов – Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков (страница 10)

Ворота скрипят, Никита сам выходит нам навстречу, вытирая руки о тряпку. Крепкий, широкоплечий, лицо копчёное огнём и жизнью.

– О, делегация, – усмехается он. – Я думал, сегодня только железо по меня соскучилось.

– Железо потом, – говорит участковый. – Сейчас у меня к тебе несколько вопросов.

– Если про ту историю у Савельевых – я там не был, – сразу огрызается Никита. – Я с дровами возился до темноты, а потом у себя сидел.

– Я не про алиби, – терпеливо отвечает участковый. – Я про буквы.

– Про какие ещё буквы?

– Про вот такие, – я киваю на железную «Н» на воротах. – И про ту, что у Савельевых на столбе выцарапали.

– А, это, – Никита машет рукой. – Моя буква. Клеймо.

– Ты её где-нибудь ещё, кроме своих ворот и своих изделий, оставлял?

– На людях разве что в шутку, – хмыкает Никита. – Но ножом по чужому столбу я не возил.

– Столб у них как раз возле сарая, – уточняет участковый. – Там теперь комбинация: круг, палочка и ещё один круг поменьше.

Никита на секунду задумывается.

– Я туда месяц назад приходил, цепь смотрел, – вспоминает он. – Просили проверить, не пора ли менять.

– Цепь колодца?

– Её самую, – кивает он. – Но буквы не резал. Я вообще там только руками работал, ничего не чертил.

– Ты давно к их колодцу ходишь?

– Ещё при старике Савельеве начал, – отвечает Никита. – Когда он жив был, всё меня звал: «Никита, глянь, чтобы наш страж воду не бросил».

– Страж – это цепь или медальон? – спрашиваю я.

Никита поднимает на меня глаза.

– Смотря кто спрашивает, – осторожно говорит он.

– Новая соседка, – представляюсь. – Та самая, к которой ветки калины сами ходят.

– А, про тебя уже тоже говорят, – усмехается он. – Значит так. Для старика Савельева страж был один: колодец. Всё остальное – обвязка вокруг него. Медальон он любил показывать, да. Говорил, что это «подпись рода».

– Ты его в руках держал?

– Разок давал посмотреть, – признаётся Никита. – Тяжёлый круг, медный. На нём калина, как живая.

– Целый?

– Тогда – да, – кивает он. – Без трещин.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет.

– А потом?

– А потом начались разговоры, – вздыхает Никита. – Кто кого обидел, кто кому не додал. Старику уже всё равно было, а его дети начали делить то, что ещё даже не лежало на столе.

– И медальон?

– И медальон тоже, – подтверждает он. – Я тогда сразу сказал: делить круги нельзя, они на это плохо реагируют. Но кто меня слушал?

Участковый хмыкает:

– То есть ты считаешь, что из-за медальона у них все беды?

– Я считаю, что из-за жадности, – отрезает Никита. – Медальон тут как зеркало: что внутри, то и покажет.

– Ты мог бы узнать, твоя ли буква на столбе?

– Если покажете – скажу, – пожимает плечами он. – Но повторяю: чужие столбы мне неинтересны.

– Пока скажем так, – подводит итог участковый. – Н у тебя своя, у Николая своя, у наследства – тоже буква.

– У наследства не буква, а диагноз, – бурчит Никита.

Мы уходим из кузницы с лёгким привкусом гари и недосказанности.

– Ну и что? – спрашивает Олеся, когда ворота за нами закрываются. – Ты ему веришь?

– Я ему верю, – отвечает участковый. – Но его буква всё равно остаётся в нашей схеме.

– У вас уже схема есть? – интересуюсь я.

– В голове, – кивает он. – Там у меня целое табло: Никита, Николай, наследство, медальон, колодец. А ещё одна Н – неизвестный.

– Замечательно, – говорю я. – Осталось к этому табло приделать лампочки, и будет деревенское казино.

– Лампочки – это уже по твоей части, – усмехается участковый. – Ты же у нас по тихим уликам и странным совпадениям.

– В таком случае мне нужно к архивам, – решаю я. – К тому, кто знает, как всё выглядело до того, как начали делить.

– Ты про кого?

– Про Платона, – отвечаю. – Если он библиотекарь и собирает старые фотографии, у него наверняка есть колодец во всех позах.

– У него есть всё, – подтверждает Олеся. – Даже наши детские записи долга в библиотеке.

Участковый усмехается:

– Ну всё, тогда идём к хранителю памяти.

Дом Платона стоит ближе к краю посёлка. Снаружи он ничем особенным не выделяется: такая же крыша, такой же палисадник, только вместо привычных цветов у крыльца стоят ящики с книгами. Некоторые намокли, некоторые бережно укрыты плёнкой.

За домом – небольшая площадка с кругом камней. В середине чёрный от копоти котелок на треноге и остатки вчерашнего костра. Около ободка лежат два стула и низкий столик. На столике – кружка с засохшим чаем и тарелка с крошками.

На земле, совсем рядом с обводом кострища, лежит что-то белёсое. Листок. Он чуть шевелится от ветра.

– А вот и наша первая библиотечная улика, – говорю я и нагибаюсь.

Листок толстый, карточка с жёсткой бумагой. На нём чёрно-белое фото. Размытый край, лёгкие трещинки, но изображение видно чётко.

Колодец. Тот самый, савельевский. Только без крышки, с аккуратными камнями, вокруг – люди в старой одежде. Женщина в платке, мужчина с усами, ребёнок с венком из калины на голове. На груди у мужчины висит круглый медальон. Целый.

– Ого, – выдыхает Олеся, заглядывая через плечо. – Вот это поворот.

– Вера, покажи, – просит участковый.

Я протягиваю ему карточку. Он рассматривает.

– Старый снимок, – констатирует он. – Лет сорок, если не больше.

– Это ваш профессиональный взгляд или библиотечный? – уточняю.

– Это взгляд человека, который видел, как быстро стареют фотографии на стенде в клубе, – отвечает он.

– И как быстро стареют люди рядом с завещанием, – добавляет Олеся.

Дверь дома открывается, и на крыльцо выходит сам Платон. Высокий, худой, в свитере, который пережил не одну моду. На носу очки. Волосы чуть взъерошены.