Виктор Алеветдинов – Городские против домовых (страница 3)

— Вот видите? Кто его без меня воспитывать будет? Он же деревню в поход поднимет, если ему зерно не тем ковшом насыпать.

Алена открыла рот, но Агафья взяла инициативу на себя. Подушки сначала мягкие, потом ими дышать нечем.

— Значит, слушайте сюда. Терапевт — это который стучит по человеку и спрашивает, где болит. Кардиолог — по сердцу специалист. Сердце у меня есть, работает, иногда стучит на Архипа, но это не болезнь, это соседство. Окулист — глаза смотреть. Глаза у меня видят все: кто ночью варенье таскал, кто вчера мешок муки не туда поставил, кто сейчас делает вид, что не подслушивает у колодца.

За окном что-то брякнуло. Архип кашлянул.

— Я ведро уронил.

— Ведро у него само обиделось, — сказала Агафья. — А ванна ваша нормальная мне зачем? Я и в бане моюсь. Чистая хожу. Не музейный экспонат.

— Ба, никто не говорит, что ты экспонат.

— А что говорите? Что бабушку надо на профилактику? Масло поменять, ремень подтянуть, свечи прочистить?

Даня не выдержал:

— Это больше похоже на машину.

— Вот именно. А вчера Архип меня с трактором сравнил. Семейная мысль пошла в одну колею.

Алена положила ладони на стол.

— Мы говорим, что ты устала.

Агафья поднялась так резко, что Марфа на сундуке дернула хвостом. Усталость была словом опасным. Оно вроде маленькое, а стоит впустить — начнут вокруг ходить на цыпочках, отбирать ведра, прятать скалку и говорить: «Ты посиди». А если она сядет, кто тогда будет стоять?

— Устала? — переспросила она. — Сейчас покажу устала.

— Ба, не надо.

— Надо. Раз уж вы тут комиссию устроили.

У сарая стоял мешок картошки, который Архип вчера принес «пока мимо шел». Агафья ухватила его за горловину и потянула к крыльцу.

— Вот, — сказала она, не оглядываясь. — Картошка. Вещь честная. Ей все равно, что у тебя в паспорте и сколько тебе лет. Поднял — значит, можешь. Не поднял — зови соседа и не выступай.

— Агафья, брось, — сказал Архип от колодца.

— Сам брось. Проволоку свою.

— Видите? — сказала она. — Нормально.

— Ты белая, — тихо произнесла Соня.

— Это я в муке.

— На лице?

— Мука нынче везде.

Из-за забора выглянула Прасковья Шептунова, хотя ее никто не звал.

— Агафьюшка, я слышала, тебя в город на лечение везут? Ты не волнуйся, я всем скажу, что не на лечение, а на культурный обмен.

— Прасковья, — сказала Агафья, — если ты еще кому-нибудь что-нибудь скажешь, я тебя саму на обмен отправлю. В Тридевятый уезд. К говорящим печам. Они любят, когда им новости приносят.

Прасковья ничуть не смутилась.

— Я же из заботы. В городе, говорят, лифты. Сел — и тебя несет. Как нечистая сила, только с кнопками.

— Вот и не начинай.

— А вещи собирать поможешь? — спросила Алена, подходя ближе. — Только самое нужное.

— Самое нужное я сейчас в руках держу, — Агафья подняла скалку, которую прихватила с крыльца. — Остальное приложится.

— Агафья, слышал, тебя городские врачи изучать будут. Ты им сразу скажи: сердце крепкое, характер тяжелый, скалка заряжена. Пусть без наркоза не подходят.

— Филимон, — сказала Агафья ласково, и все во дворе насторожились, — ты чего пришел?

— Проведать. Поддержать. Сочувствие выразить.

— Сейчас я тебе сочувствие выражу.

Он понял поздно. Агафья шагнула к нему со скалкой, Филимон отскочил, зацепился за ведро, чудом удержался и побежал вдоль забора.

— Я же по-доброму!

— По-доброму молчат!

— Молчание мне ведомством не рекомендовано!

— Я тебе свое ведомство покажу!

Даня засмеялся первым, Соня за ним. Даже Алена улыбнулась, хотя глаза у нее оставались тревожными. Филимон успел обежать яблоню, спрятаться за Архипа и заявил, что пожилых женщин с магическим статусом обижать нельзя, особенно если они быстрые.

Агафья остановилась у крыльца. Смешок оборвался сам собой: в голове снова качнулось. На этот раз сильнее. Не запахом — чувством. Обидой, тревогой, упрямой просьбой не уходить.

— Еще ты начинай, — сказала Агафья, повернувшись к невидимому порталу. — Мне тут своих хватает.

Пятачок щелкнул.

— Не спорь. Сказано — на пару дней.

Щелкнуло снова, недовольно. Стрелка тут же растаяла.

Марфа спрыгнула с крыльца и подошла к Агафье. Молча, но так выразительно, что Агафья поморщилась.

— Не начинай, Полночница.

— Что она сказала? — спросила Соня.

— Ничего она не сказала. Она глазами язвит.

Марфа подошла к раскрытой дорожной сумке, которую Алена поставила на лавку, и легла рядом, закрыв хвостом замок.

Алена присела возле нее.

— Марфа, мы бабушку ненадолго увезем. Ты останешься дом сторожить.

Кошка медленно поднялась, ткнула лапой в сумку и коротко мяукнула.

Агафья перевела с кошачьего без всякого желания:

— Говорит, если хозяйку увезти без правильного прощания, деревенская сила следом потянется. И потом не жалуйтесь, если у вас в городе из чайника кикимора вылезет.

Даня оживился.

— Серьезно?

— Нет, для красоты сказала. Конечно серьезно. Только кикимора, может, не из чайника. Может, из вашего этого... роутера.

— Роутер — это интернет, ба.

— Вот именно. Сидит себе невидимый, всем командует, никто его не видел. Чистая нечисть.

— Тогда тем более надо собираться правильно, — сказала Алена. — Что берем?