Виктор Алеветдинов – Глоткоград (страница 1)
Виктор Алеветдинов
Глоткоград
Часть I. Рот города
Глава 1. Это не мой рот
Курьер сидел в ремонтном кресле, широко открыв рот, и пытался объяснить, что думает о своём работодателе. Получалось плохо. На каждую попытку дешёвый ротник отвечал раньше него.
— Компания ценит вашу готовность к развитию, — произнёс курьер чужим спокойным голосом. Он зажмурился, стукнул ладонью по подлокотнику и снова набрал воздух.
— Благодарю за справедливое взыскание, которое поможет мне стать внимательнее.
Кирилл Обрыв поднял его подбородок и подсветил место под языком. Имплант стоял криво. Слева ткань уже покраснела, а проводящий лепесток прижимался к нерву сильнее нормы. Так ставили ротники в салонах у транспортных станций. Низкая цена включала обещание, что боль входит в адаптационный период.
— Не дёргайся, — сказал Кирилл. — Ещё раз прикусишь щуп, заплатишь за новый.
Курьер послушался. На его шее мигал служебный жетон доставки. Рядом с именем горела жёлтая отметка: «Нарушение клиентской доброжелательности». За отметкой шёл таймер. Через сорок две минуты штраф становился окончательным.
Кирилл подцепил край ротника и вывел журнал замен. За сутки устройство исправило семьсот тринадцать высказываний. Просьбу о перерыве превратило в согласие продолжить маршрут, жалобу на боль — в запрос на улучшение шага. Последней стояла благодарность за штраф.
— Жуйка бесплатная? — спросил Кирилл.
— По акции, — ответил ротник. — Работодатель заботится о доступности качественной речи.
Курьер показал три пальца. Три месяца без оплаты, потом аренда. Снять имплант без разрешения работодателя нельзя: он числился частью формы.
— Сначала дают голос бесплатно, потом берут деньги за язык.
Он замкнул два контакта. На экране пошёл отсчёт трёх минут.
— Три минуты сырца. Говори только то, за что готов отвечать сам.
Курьер провёл языком по губе. Он привык ждать подсказку и не сразу начал.
— Двадцать восемь адресов за два часа. Я опоздал на девять минут, а эта дрянь сама сказала, что штраф справедливый.
Он выругался. Служебный жетон пискнул и показал новое удержание.
— Вы сказали, можно.
— Говорить можно. Последствия твои.
Курьер посмотрел на таймер. Времени оставалось мало.
— Тогда зачем?
— Чтобы в журнале осталось, что ты был против.
Он наговорил жалобу прямо в жетон. Сбился, повторился, зато не поблагодарил работодателя. Когда сырой режим закончился, ротник добавил:
— Пользователь ценит возможность быть услышанным.
— Вот это убери.
— За удаление благодарности нужна лицензия.
— А если снять ротник? — спросил курьер уже на пороге.
— Без ротника тебя уволят. Потом слетит страховка, а дома Верхнего слоя перестанут пускать.
Курьер закрыл рот. Устройство ничего не добавило.
Кирилл вымыл щуп и протёр кресло. Мастерская занимала служебный киоск у старой станции. За стеной шли городские кабели, связь работала рывками. Кирилл платил именно за это.
На двери горело: «РЕМОНТ РЕЧИ». Ниже висела бумажка: «За искренность мастерская ответственности не несёт».
Дверь открылась раньше, чем Кирилл успел убрать инструменты. Женщина вошла без записи. Её светлое пальто с защитой от городской пыли стоило дороже мастерской. Она остановилась у порога, проверяя адрес.
— Кирилл Обрыв?
— Для налоговой такого человека нет.
— Я не из налоговой.
— Это все говорят до первого счёта.
Она не улыбнулась. Кирилл заметил красную полосу на её большом пальце. Кожа была содрана у ногтя. Женщина постоянно тёрла палец, но перестала, когда поняла, что он смотрит.
— Меня зовут Анна Вольская. Мне сказали, вы восстанавливаете речевые слепки.
— Не восстанавливаю. Иногда вытаскиваю то, что сервис решил не показывать.
— Мне нужно именно это.
Она положила на стол чёрный контейнер. На крышке стояла серебряная метка мемориального сервиса «Продолжение». Кирилл не тронул контейнер.
— Откуда адрес?
— Его дал человек, который не хочет, чтобы вы знали его имя.
— Значит, он умнее нас обоих.
Анна провела взглядом по камере над дверью. Камера была отключена, но провод Кирилл оставил на виду. Клиенты меньше нервничали, когда видели привычный глаз.
— Мой муж умер вчера утром, — сказала она. — Во время обновления «Язычка».
— Тогда вам в клинику, — сказал Кирилл и подвинул контейнер обратно.
— Клиника признала процедуру штатной.
— В суд.
— Суд признал последнюю фразу нестабильной.
— Значит, к юристу.
— Юрист прислал меня к вам.
Кирилл насторожился: юристы редко отправляли людей в Низ, если не хотели получить результат, которого нельзя запросить официально. Кирилл сел напротив.
— Что сказал ваш муж? — спросил он, кивнув на контейнер.
— Официально он согласился передать свою долю в компании семейному фонду. После этого умер. — Анна коснулась крышки, но не открыла её.
— А неофициально?
— Не знаю. Поэтому я здесь.
— Если его фраза признана нестабильной, она не имеет силы. Доля останется в наследственной массе.
— Нет. Система предложила восстановленную версию.
Она вывела документ. Сервис предлагал обычный «Смысловой итог» и более дорогую «Последнюю волю». За «эмоционально достоверное завещание» просили почти вдвое больше.
— Доплата за достоверное горе?
— За подтверждение, что состояние умершего соответствовало намерению.
— Раньше родственники спорили после смерти. Теперь спор оплачивается заранее.