Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 9)

— В Расписани всё по расписанию, — ответила диспетчер. — Даже исключения.

Перстень Мирона вдруг сильно нагрелся. Внутри синего огня мелькнула красная строка из живого протокола: «Испытуемый может быть востребован при чрезвычайном парадоксе». Строка уже не казалась странной добавкой. Она была стрелкой.

Мирон посмотрел на Филимона. Тот стоял молча, но теперь в его лице было не только упрямство. Было что-то горькое: вчера ему запретили быть собой ради безопасности, сегодня та же безопасность просила у него невозможного.

— Есть ли другие кандидаты на парадокс? — спросил Мирон, хотя знал ответ.

Диспетчер проверила невидимый список.

— В доступной зоне — нет. В иных мирах есть философы, три придворных шута, один леший с юридическим образованием и хор поющих грибов, но ни один не обладает доказанной способностью превращать шутку в событие. У гражданина Балагурова такая способность зафиксирована в деле Заворотино.

— Зафиксировали, наказали, а теперь зовёте, — сказал Филимон.

Документального исправления не последовало.

Агафья подошла к нему ближе.

— Решать будем не здесь, не под ветром. Но если там люди, Филимон…

— Я слышал.

— И если им конец по бумаге назначили…

— Я слышал, Агафья.

Прасковья не выдержала.

— Филя, никто тебя одного туда не гонит.

Он посмотрел на неё быстро, почти испуганно. От её «Филя» на Пятачке стало тише, словно даже календарные листы на миг перестали шелестеть.

— Не называй меня так при конце света, — сказал он. — Он решит, что мы близко знакомы.

Печать не поправила. Прасковья криво улыбнулась, но глаза у неё остались тревожные.

Мирон закрыл соединение служебным жестом. Окно с диспетчером погасло не сразу: Татьяна Безчетвертная успела сказать последнее:

— Не опаздывайте. Расписань не любит, когда к уничтожению приходят без уважения.

Карта ещё несколько секунд висела над Пятачком, потом листки сложились в плотную пачку и упали Мирону в руки. На верхнем краснела дата четверга. Под датой было напечатано: «Финальное закрытие мира. Исполнить без задержек».

Алёна подошла к Мирону. В сумерках её лицо казалось бледнее, чем было, но голос держался ровно.

— Что теперь?

Мирон посмотрел на пачку, на перстень, на Филимона с прямой тенью, на Агафью со скалкой, на Архипа, который уже прикидывал, можно ли починить календарь, и на Прасковью, впервые за день не спешившую говорить. Все ждали от него не сухой формулы, а решения, и от этого было страшнее, чем от красной печати.

— Теперь, — сказал он медленно, — обычный приказ не поможет. Ремонт, скорее всего, тоже. Драка бессмысленна, потому что враг не злодей, а процедура. Расписань примет только парадокс: правду, которая выглядит невозможной шуткой.

Филимон опустил взгляд на свою тень.

— Хорошо объяснил. Осталось найти дурака, который умеет такое говорить и которому вчера это запретили.

Мирон почувствовал, как в нём окончательно ломается удобная служебная надежда, что есть другой путь, более аккуратный и менее жестокий. Другого пути не было. Все стрелки — календарные, ведомственные и человеческие — сходились к одному человеку, который стоял сейчас у Чёртова Пятачка и боялся собственного языка.

Мирон поднял голову и произнёс почти невозможное:

— Нам нужен Филимон Балагуров. Срочно.

Глава 5. Когда запрещали — ругали, когда запретили — зовёте

Филимон Балагуров ушёл с Чёртова Пятачка первым, хотя всю дорогу делал вид, что просто проверяет, не отстают ли остальные. За спиной шуршали календарные листы, Мирон что-то негромко говорил Алёне про окно вмешательства, Архип уже прикидывал, можно ли разобрать Главный Расписательный Календарь без потери четверга, а Агафья шагала так, будто конец света был соседской козой, которую надо взять за рога и вернуть хозяину. Прасковья молчала, и это тревожило Филимона сильнее всех ведомственных слов.

У своего дома он не стал ждать общего решения. Открыл калитку, вошёл во двор и закрыл её за собой. Калитка скрипнула коротко, без привычной жалобы; даже она, кажется, решила сегодня не спорить. На крыльце Филимон остановился и посмотрел вниз. Тень лежала от сапог ровно, как чужая линейка, и не пыталась скорчить рожу вслед уходящей компании.

— Ну что, — сказал он ей, — дождались. Был человек опасен для пирогов, стал нужен для конца света.

Печать на языке не щёлкнула. Значит, правда.

В доме было тёмно и пахло сухими травами, старым деревом и тем одиночеством, которое обычно не замечаешь, пока в комнату не перестанут заходить люди. Филимон зажёг лампу, снял жилетку, повесил на гвоздь и сел за стол. На столе лежала вчерашняя кружка, нож с деревянной ручкой и крошка хлеба. Он хотел сказать сам себе что-нибудь бодрое: мол, сейчас дед Филимон всем покажет, как миры спасают, не снимая валенок. Но язык уже приготовил честный ответ, и Филимон успел только закрыть рот.

Тишина оказалась не пустой. В ней проступили звуки: в сенях щёлкнула доска, ветер тронул ставню, за печью деловито заскребла мышь, не проявляя ни малейшего почтения к мировым катастрофам. Раньше Филимон в такой тишине придумывал шутку: кому что сказать, где кого испугать, куда повернуть фразу, чтобы человек сначала ахнул, потом рассмеялся и ещё неделю вспоминал. Теперь каждая будущая фраза казалась острым предметом без чехла.

В дверь постучали.

Не один раз, не робко, а по-заворотински: сначала кулаком, потом ручкой скалки, потом чем-то металлическим. Это означало, что пришли все и каждый принёс свой способ спасать мир.

— Дома я, — крикнул Филимон и тут же добавил не по своей воле: — И не рад.

Первой вошла Агафья. В руках у неё была корзина с пирогами, поверх пирогов лежала чистая тряпица, а поверх тряпицы — скалка, как закон в домашнем исполнении. За ней протиснулся Архип с ящиком инструментов; ящик сразу звякнул, будто хотел участвовать в разговоре. Мирон вошёл аккуратно, прижимая к груди пачку календарных листов. Алёна несла лампу, которую зачем-то захватила у Агафьи, хотя Филимонова лампа уже горела. Прасковья вошла последней и остановилась у порога, будто не решила, имеет ли право.

— Совещание? — спросил Филимон. — Или пришли посмотреть, как аварийная кнопка живёт между нажатиями?

Мирон открыл рот, но Агафья поставила корзину на стол так, что спорить первым делом стало невозможно.

— Сначала ешь.

— Не хочу.

Печать тут же щёлкнула.

— Хочу, но если начну есть, будет казаться, что я уже согласился.

Агафья удовлетворённо кивнула.

— Значит, пироги работают. Ешь и не философствуй с пустым желудком. Философия на голодный живот всегда злая.

— Я не философ, — сказал Филимон.

— Вот и не начинай.

Архип поставил ящик у лавки и присел рядом с осторожностью человека, который не знает, где у разговора руль.

— Филимон, дело серьёзное.

— Архип, если ты пришёл с фразой «дело серьёзное», значит, либо трактор ожил повторно, либо кто-то решил чинить судьбу напильником.

— Судьба пока без напильника. Хотя, если посмотреть на их календарь…

— Не надо, — сказала Алёна. — Мы не календарь пришли чинить.

Филимон посмотрел на неё. Алёна говорила мягче остальных, но в глазах у неё была такая упрямая ясность, что от неё не спрячешься ни за шутку, ни за печать.

— Вы пришли чинить меня?

— Нет, — сказала она. — Мы пришли попросить помощи.

— Просить — это когда человек может отказать, а его потом не назовут трусом.

Мирон вздрогнул. Служебная осанка у него осталась, но лицо стало человеческим, и это Филимону не нравилось. С холодным чиновником проще: его можно обидеть, высмеять, вывернуть словом наизнанку. С человеком так не получится; попадёшь не в мундир, а в живое.

— Вы можете отказать, — сказал Мирон.

— И мир Расписань всё равно погибнет по расписанию.

— Да.

— Хорошая свобода выбора. Ведомственная. Откажись — и подписывайся под концом света.