Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 10)

Пачка календарных листов у Мирона в руках тихо шелестнула, словно подтвердила. Один лист выпал и лёг на стол рядом с пирогами. На нём была нарисована башня, а под ней строка: «Финальная печать. Четверг. 08:40». Пироги выглядели рядом с этим особенно упрямо, по-домашнему, как будто могли спорить с датой одной только капустой.

Филимон отвернулся к окну. Во дворе темнел забор, за ним угадывалась улица. Где-то там Клавдия не продавала ему сахар, Дуня берегла от него яйца, Семён обходил его дом с прямым затылком. Полдеревни решило с ним не разговаривать, и вот эти же миры теперь собирались с ним говорить через ревизора, хранителей и пироги.

— Вчера меня признали опасным, — сказал он. — Сегодня объявили спасителем. Быстро у вас бумага обувь переобувает.

— Никто тебя спасителем не объявлял, — сказала Агафья. — Не зазнавайся раньше времени.

— Спасибо. Сразу легче.

— Тебя зовут помочь, потому что другого такого языка у нас нет. Хоть и язык у тебя, прости Господи, как коса без рукоятки.

— Я вам нужен, когда мир трещит, — сказал Филимон, и фраза вышла сама, без щелчка, без сопротивления. — А когда просто день, я всем мешаю.

В доме стало тихо. Архип перестал возиться с защёлкой ящика. Алёна опустила лампу на стол. Прасковья у порога подняла глаза. Филимон почувствовал, что сказал ровно то, что прежде спрятал бы в смешную присказку, в байку про то, как его однажды приглашали царём на три дня, пока настоящий царь картошку копал. Но теперь байки не было. Только голая доска.

— Когда запрещали — ругали, — продолжил он, не глядя ни на кого. — Когда запретили — зовёте. Очень удобно. Пока я шучу, я вредный старый болтун. Как только конец света расписался в получении, я вдруг редкий специалист.

Мирон положил календарные листы на стол.

— Вы имеете право сердиться.

— Спасибо за разрешение. Без него я бы сердился незаконно.

Агафья подвинула к нему пирог.

— Ешь.

— Я сейчас говорю больную правду, а ты мне пирогом рот закрываешь.

— Именно. Некоторые правды надо жевать медленно, а не плевать ими в людей.

Филимон взял пирог просто назло, откусил и сразу почувствовал, что предательство началось с теста. Пирог был тёплый, с капустой и яйцом, мягкий, как примирение, которого он не просил. Агафья умела кормить так, что человек не соглашался, но уже не мог изображать камень.

— Не думай, что пирогом можно купить моё участие в апокалипсисе, — сказал он с набитым ртом.

Печать щёлкнула.

— Хотя пирог хороший, и это ослабляет мою оборону.

Архип кашлянул, пряча улыбку.

— Я бы на твоём месте взял два. На конец света с одним пирогом идти несолидно.

— Я никуда не иду.

— Пока не идёшь, — сказала Агафья.

— Не пойду.

Печать промолчала. Филимон почувствовал странную холодную радость: вот оно, слово, которое осталось его. Нет. Прямое, твёрдое, ничем не исправленное. Нельзя заставить человека спасать мир, если он сам не хочет быть снова использованным как деревенская хлопушка.

Алёна села напротив.

— Филимон Ерофеевич, я не буду говорить, что вы обязаны. Это было бы нечестно.

— Осторожнее. Честность нынче заразная.

— Я скажу другое. В Расписани живут люди. Они не виноваты, что их мир всё записывает заранее. Если Календарь решил, что они закончились, значит, кто-то должен доказать обратное. Не приказом, не силой. Словом. И да, это несправедливо, что вас вчера ограничили, а сегодня просят сделать невозможное.

— Хорошо говоришь, — сказал Филимон. — Почти как человек, который не вчера молчал, пока мне печать на язык ставили.

Алёна побледнела, но не отвела взгляд.

— Я не молчала. Я спорила, когда увидела, что с вами стало.

— Когда увидела. Все спорят, когда уже видно. До этого удобно смотреть на старого балагура и думать: ну, ему же самому весело.

Прасковья у порога шевельнулась, но Филимон не дал ей вставить слово.

— А мне весело было, да? Я родился с готовой шуткой вместо рёбер? Встал утром, напугал соседку, получил ругань, день удался. Очень простая жизнь, всем понятная.

Агафья опустилась на лавку рядом, но не близко.

— А не простая какая?

Филимон пожалел, что она спросила. От Агафьиных вопросов нельзя было отмахнуться: они были как её скалка, только без заноса, сразу по делу.

— Обычная, — сказал он.

Печать нагрелась.

— Пустая местами. Смешная снаружи. Шумная, когда вокруг люди. А вечером тихая так, что мышь за печью кажется роднёй.

Прасковья отвернулась к двери. Филимон заметил это и разозлился на себя: зачем сказал? Зачем дал им увидеть комнату без занавески?

— Вот поэтому я и врал, — продолжил он грубее. — Не всегда, но часто. Потому что если человек смеётся, он рядом. Пусть ругается, пусть грозит, пусть обещает мне уши оборвать, но он не проходит мимо. А теперь? Сказал правду — все разошлись. Очень полезное качество, честность. Отлично освобождает улицу.

Мирон медленно снял перстень, положил рядом с календарными листами. Для него это, видно, было почти как снять погоны.

— Я участвовал в системе, которая наложила Печать Прямой Речи. Я не принимал конкретного решения, но защищал его логику. Теперь вижу, что мера неполная и, возможно, несправедливая. Но если мы не найдём парадокс, Расписань будет закрыт как завершённый документ.

— Документ, — повторил Филимон. — Ведомство любит это слово. Человек у них становится делом, мир — документом, шутка — нарушением, одиночество — побочным эффектом.

Алёна тихо сказала:

— Поэтому вы нам и нужны. Вы умеете делать так, чтобы документ выглядел смешным, когда он забыл про живых.

Филимон хотел ответить резко: «Конечно, позовите деда, он бумагу обсмеёт, мир спасёт, а потом снова вредный». Но печать приготовилась выпустить не злость, а жалобу, и он закрыл рот. Молчание растянулось. Агафья воспользовалась им по-своему: подлила всем чаю, передвинула пироги ближе к середине стола и сказала деловым голосом:

— Значит, так. Я тебя не уговариваю.

— Уговариваешь.

— Я проверяю качество совести.

— Это как?

— Просто. Хорошая совесть после пирога начинает шевелиться. Плохая требует третий и всё равно лежит.

Архип потянулся к корзине.

— А мне можно проверить? Чисто для науки.

— Твоя совесть давно на ремонте, — сказала Агафья. — Ешь молча.

Филимон неожиданно усмехнулся. Смех вышел короткий, но настоящий. Печать не погасила его. В доме сразу стало немного теплее, и это его испугало. Стоило засмеяться — и они решили бы, что он уже вернулся прежний, что можно снова вести его к чужому концу света, как петуха на ярмарку.

— Не надо на меня так смотреть, — сказал он. — Один смешок не равен согласию.

— Никто не записывает, — сказала Алёна.

Живой календарный лист на столе вдруг поставил маленькую галочку рядом с пирогом. Мирон быстро прижал его ладонью.

— Это не наше.

— Видишь? — Филимон ткнул пальцем в лист. — Даже чужой мир меня уже оформляет.

Архип наклонился к календарю.