Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 12)

Филимон посмотрел на Прасковью, но быстро перевёл взгляд на пироги, потому что так было безопаснее.

— Потому что если там люди стоят в очереди на собственный конец, а я могу хотя бы попробовать эту очередь расстроить, то сидеть дома и обижаться будет слишком мелко даже для меня.

Агафья кивнула так, будто именно это и хотела услышать.

— Вот теперь ешь третий. На дорогу.

— Ты же говорила, третий просит плохая совесть.

— У тебя не плохая. У тебя голодная и перепуганная.

— Очень ласково.

— Как умею.

Собирались быстро. Архип вытащил из ящика лишнее и тут же положил обратно, потому что «в чужом мире лишнего не бывает, бывает недооценённое». Агафья завернула пироги в полотенце, добавила соль, нож и маленькую банку варенья, сказав, что любой конец света легче разговаривает после сладкого. Алёна сложила календарные листы в Миронову папку и проверила, не кусаются ли они. Мирон снова надел перстень; камень сразу замигал, считая минуты. Прасковья ушла на минуту и вернулась с тёплым шарфом.

— Это зачем? — спросил Филимон.

— Там у них мир бумажный. Вдруг сквозняк.

— Я похож на человека, которому нужен шарф для апокалипсиса?

— Ты похож на человека, который будет спорить с шарфом, пока не охрипнет.

Она сама сунула шарф ему в руки. Филимон хотел сказать, что не возьмёт, но печать уже готовила правду: «Возьму, потому что приятно». Он молча намотал шарф на шею.

Во двор вышли всей кучей. Ночь над Заворотино была тёмная, деревенская, с редкими окнами и запахом дыма. За заборами шевелились соседи: бойкот бойкотом, но когда Агафья, Архип, Мирон, Алёна, Прасковья и Филимон идут к Чёртову Пятачку с пирогами и инструментами, не подглядеть невозможно. Клавдия стояла у своего крыльца, Семён — у калитки, Дуня держала под мышкой курицу, словно та могла дать объяснение.

Филимон почувствовал их взгляды. Печать потяжелела. Он мог бы сказать что-нибудь обидное, точное, окончательное. Мог бы ударить первым, пока не ударили его. Но Прасковья шла рядом, и её «наш» всё ещё держало его за рукав крепче шарфа.

Клавдия вдруг шагнула вперёд.

— Филимон!

Он остановился.

— Чего?

— Сахар завтра продам.

— Даже если я скажу, что пироги были кислые?

— Если вернёшься, скажешь. Я новые испеку.

Филимон открыл рот, хотел ответить легко, но вместо прежней шутки вышло тихое:

— Постараюсь вернуться, чтобы испортить тебе настроение честно.

Клавдия фыркнула и отвернулась. Семён у своей калитки буркнул:

— Если там у них петли будут, не лезь. Ты про петли плохо говоришь.

— Учту, — сказал Филимон. — Хотя твоя калитка всё равно висит печально.

— Иди уже, спаситель недоделанный.

В этой фразе было больше мира, чем во всех официальных примирениях. Филимон пошёл дальше.

На Чёртовом Пятачке ветер не дул — он перелистывал воздух. В центре лысой земли висел прямоугольник, которого вечером ещё не было. Перед ними висел обычный лист расписания, прибитый к пустоте четырьмя чёрными гвоздями. На листе аккуратными строками значилось:

«22:10 — прибытие спасательной группы.

22:11 — проверка опоздания.

22:12 — вход в Расписань при наличии уважительной причины.

22:13 — начало последствий».

Архип присвистнул.

— Даже портал у них без настроения.

Агафья подошла ближе и ткнула скалкой в первую строку.

— А если мы в 22:09 войдём?

Расписание дёрнулось, подумало и дописало: «Досрочное прибытие считать подозрительным».

Прасковья покачала головой.

— Мир, где даже дверь ябедничает.

Мирон поднял перстень, сверил время и посмотрел на Филимона. Алёна стояла рядом с ним, но смотрела не на портал, а на Филимона, будто всё ещё хотела убедиться, что его зовут не как аварийную кнопку.

Филимон подошёл к расписанию. Воздух перед ним пах чернилами, четвергом и чужой бедой. Тень у его ног вытянулась к бумажной двери прямой линией и впервые едва заметно дрогнула, словно тоже не хотела идти, но уже понимала, что придётся.

— Ну что, — сказал Филимон, — когда запрещали — ругали, когда запретили — зовёте. Пойдём посмотрим, как выглядит конец света, который боится опозданий.

Печать на языке не исправила ни слова. Расписание щёлкнуло, гвозди сами вышли из воздуха, лист распахнулся, как дверь, и за ним открылась улица, где фонари горели строго по минутам, а вдали часы отсчитывали время так громко, будто мир уже репетировал своё исчезновение.

Глава 6. Портал просит повестку

Расписание, прибитое к воздуху, раскрылось как дверь, но шагнуть в него никто не успел. На Чёртовом Пятачке вдруг хлопнуло, словно невидимый кондуктор ударил по столу папкой, и перед Филимоном выросла узкая табличка с надписью: «Без билета в конец света не входить». Табличка повисела, подумала и дописала ниже мелким почерком: «Билет, пропуск, повестка, основание прибытия или иной документ, подтверждающий намерение быть уничтоженным не случайно».

Агафья Ладина остановилась первой. Скалка в её руке легла на плечо, как ружьё у часового, хотя сама Агафья смотрела на портал не воинственно, а хозяйственно: будто перед ней была не межмировая дверь, а упрямая кладовка, которая решила закрыться изнутри.

— Это ещё что за безобразие? — спросила она. — Мы мир спасать идём, а вы нам билеты продаёте?

Воздух над расписанием дрогнул и вывел новую строку: «Спасение мира без предварительной регистрации считается самовольным вмешательством в утверждённый порядок гибели».

— У них даже погибать надо по очереди, — сказала Прасковья. — Вот уж действительно культурный конец света.

Мирон Перьев шагнул вперёд, поднял руку с перстнем и произнёс служебным голосом:

— Ревизор межмировой справедливости Мирон Перьев. Прибыл по красному сигналу диспетчерской миров для предотвращения финального события в мире Расписани.

Расписание щёлкнуло, как касса в магазине.

«Один ревизор. Основание принято. Требуется список сопровождающих, цель каждого участника, степень опасности, наличие оружия, пирогов, живых механизмов, говорящих птиц и лиц с неустойчивой речевой реальностью».

Все одновременно посмотрели на Филимона. Он поднял ладони.

— Неустойчивая речевая реальность — это, видимо, я. Приятно, когда тебя наконец описали без поэзии.

Печать на языке молчала. Значит, обидная формулировка была точной.

Архип уже не выдержал. Он поставил ящик с инструментами на землю, присел перед расписанием и достал отвёртку.

— А если вход чуть поджать? У него, может, петля ведомственная разболталась.

Воздух перед ним тут же свернулся в бумажный кулак и хлопнул по отвёртке.

«Самовольное подкручивание входа запрещено. Портал не является калиткой, трактором, самоваром, стиральной машиной, межмировым комодом или иной ремонтопригодной собственностью гражданина Чудина».

Архип обиженно убрал отвёртку.

— Ничего себе. Меня там уже знают.