Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 11)

— Интересная бумага. Если её под пар пустить, может, она маршрут покажет.

— Архип, — предупредила Агафья.

— Я только смотрю. Руками не чиню.

— У тебя «смотрю» часто заканчивается дымом.

Филимон отодвинул пирог, но не встал. Это было нехорошим знаком: ноги ещё хотели уйти, а руки уже держались за стол. Он ненавидел такие минуты. В них человек понемногу сдавался не чужой силе, а собственной возможности быть нужным.

— А если я пойду и всё испорчу? — спросил он.

Печать на языке дрогнула, но фраза прошла. Значит, вопрос был честный.

Мирон ответил не сразу.

— Тогда мы будем искать другой способ до последней минуты.

— Нет. Не так. Если я скажу не то? Если эта моя прямая речь вывернет парадокс так, что мир не спасётся, а ускорится? У меня вчера комплимент превращался в сельский медицинский осмотр. А вы хотите, чтобы я разговаривал с апокалипсисом.

— Мы будем рядом, — сказал Архип.

— Рядом? Ты что сделаешь, если я облажаюсь? Гайку подтянешь у моей совести?

Архип обиделся, но мягко.

— Если найду гайку, подтяну. Если не найду, рядом постою. Иногда и это ремонт.

Филимон посмотрел на него и не нашёл, чем ударить. Архип говорил просто, без мастерской бравады, и это было непривычно.

Алёна придвинула к Филимону один из листов с картой Расписани. На нём был нарисован город-календарь: ровные улицы, башня, площадь, где маленькие фигурки стояли шеренгами.

— Там смеются по расписанию, — сказала она. — Плачут по разрешению. Даже надежда у них, кажется, должна быть внесена заранее. Это страшно не только потому, что мир уничтожат. Страшно, что они уже почти согласились быть строками.

— А я должен их рассмешить?

— Не просто рассмешить. Найти правду, которая не поместится в их график.

Филимон хмыкнул.

— Раньше мне за такие правды угрожали скалкой.

— И сейчас угрожаю, — сказала Агафья. — Только в другую сторону. Не пойдёшь — получишь.

— За отказ спасать мир скалкой?

— За то, что заранее решил, будто ты никому не нужен как человек. Это уже не юмор, это саможалость. А она у тебя кислее Клавдииных пирогов.

Филимон открыл рот. Печать тут же подставила ему правду, и он не успел увернуться.

— Я боюсь.

Никто не ответил. Поэтому он, уже сорвавшись, договорил:

— Боюсь облажаться так, что даже петух замолчит. Боюсь, что вы все смотрите на меня и думаете: ну давай, старый враль, покажи последнюю полезную ложь. А у меня её нет. Мне её запретили. Мне самого себя запретили, а теперь просят достать из кармана спасение.

Громыхало на пороге, вопреки упоминанию, действительно молчал. Это было настолько невероятно, что Филимон почти захотел проверить, жив ли петух. Но взгляд Прасковьи удержал его.

Она до сих пор стояла у двери, будто боялась приблизиться и сделать хуже. Теперь шагнула к столу.

— Балагур он вредный, — сказала она, не глядя на Филимона прямо. — И язык у него всю жизнь без тормозов. И вреда от него бывало столько, что иной раз хотелось в колодец посадить, чтоб эхо само с ним разбиралось. Но он наш. Нечего ведомствам чужим его ломать, а потом по трещинам в другой мир таскать.

Филимон застыл. Слово «наш» ударило неожиданнее любой скалки. Не ласково даже, а как отметка на старой вещи: поцарапанная, упрямая, но своя. Он ждал от Прасковьи колкости, ждал насмешки, ждал что угодно, только не защиты.

— Прасковья, — сказал он осторожно, — ты сейчас меня хвалишь или в колодец готовишь?

— Я ещё не решила. Не порть момент.

— Не буду.

Печать не поправила.

Агафья поставила перед Филимоном второй пирог.

— Вот. Совесть шевельнулась. Ещё один для закрепления.

— Ты меня кормишь в добровольцы?

— Я тебя кормлю в человека. Добровольцем станешь сам, если хватит ума.

Мирон взял перстень, но не надел, а положил между собой и Филимоном.

— Я не прошу вас быть инструментом Ведомства. Я прошу помочь людям, которых Ведомство, возможно, тоже не видит за процедурой. Печать не снимается сейчас, но парадокс не равен лжи. Это шанс.

— Маленький?

— Да.

— Опасный?

— Да.

— Дурацкий?

Алёна ответила вместо Мирона:

— По-заворотински дурацкий. Значит, рабочий.

Архип поднял палец.

— К тому же у нас будет запасной план.

— Какой? — спросил Филимон.

— Пока не знаю. Но я возьму инструменты.

— То есть запасной план — тяжёлый ящик?

— Иногда ящик убеждает лучше аргументов.

Филимон рассмеялся второй раз. Смех опять вышел короткий, но теперь не сломался. Он увидел, как Прасковья незаметно выдохнула, Алёна улыбнулась, Мирон опустил плечи, а Агафья сделала вид, что проверяет пироги и ничего такого не заметила.

Снаружи ударил ветер. В стену дома что-то хлопнуло. Все одновременно обернулись к окну. За стеклом в темноте пролетел календарный лист и прилип к раме снаружи. На нём красными цифрами мигало: «До закрытия гостевого входа: шесть часов пятьдесят девять минут».

— Вот и поторопили, — сказал Архип.

Филимон встал. Колени слегка ныли, хотя он не собирался признаваться даже себе. Тень поднялась вместе с ним прямой тёмной полосой.

— Хорошо, — сказал он.

Все замерли.

— Это «хорошо» значит что? — спросила Прасковья.

— Это значит, что я пойду. Не потому что Ведомство зовёт. Не потому что вдруг стал героем. И не потому что мне хочется, чтобы потом деревня сказала: ай да Филимон.

Печать на языке дрогнула, будто проверяла каждую доску в этой фразе.

— А почему? — спросила Алёна.