Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 6)

Этот вопрос оказался хуже красной печати. Мирон взял со стола ведомственную линейку, приложенную к пакету, и хотел выровнять край бумаги. Протокол обиделся, отодвинулся и поставил себе ещё одну печать: «Попытка механического давления на живой документ». Архип прыснул, но под взглядом Агафьи сделал вид, что кашляет.

— Я понимаю риски, — сказал Мирон наконец. — И понимаю, что мера может быть чрезмерной.

Бумага зашелестела так резко, что лампа мигнула.

— В протокол внесено сомнение ответственного лица! Требуется уточнение основания сомнения.

— Основание простое, — сказала Алёна. — У вас в строках человек потерял кожу.

Филимон тихо рассмеялся снова, но смех не удержался. Он сел на лавку, провёл ладонью над своей тенью. Тень не шевельнулась. Раньше, по словам деревенских, она иногда показывала рожки за его спиной, иногда кланялась раньше хозяина, иногда удлиняла нос, если Филимон особенно вдохновенно врал. Теперь она лежала под лавкой прямоугольная и смирная.

— А с тенью что? — спросил Архип уже без шутки.

Мирон нашёл нужный раздел.

— Дополнительный визуальный маркер. Для предотвращения невербального введения в заблуждение тень гражданина Балагурова приводится в состояние прямого отражения.

— По-человечески, — сказала Агафья.

— Тень больше не кривляется, — перевела Алёна.

Филимон попытался улыбнуться.

— Ну вот. Хоть кто-то в моём доме стал порядочным.

Он хотел добавить ещё что-то, но остановился. Мирон видел: Филимон уже учится считать слова до выхода, как опасные спички. Для бывшего балагура это было не исправление, а тесная клетка с открытой дверцей, через которую нельзя пройти.

Прасковья, молчавшая дольше обычного, вдруг спросила:

— А если он скажет добрую неправду? Ну такую, чтобы человеку полегче стало?

Мирон посмотрел в текст. Строки сами перестроились, нашли ответ и вытянулись.

— Добрая недостоверность, способная изменить эмоциональное состояние адресата, подлежит автоматической правке, если не подтверждена действительностью.

— То есть сказать больному, что он выглядит лучше, нельзя?

— Если выглядит хуже — нельзя.

— А сказать старой женщине, что она сегодня хороша?

Печать на языке Филимона вдруг шевельнулась так заметно, что он поморщился.

— Если хороша, можно, — сказал он. — Если нет, лучше молчать, потому что я теперь могу угробить праздник одним комплиментом.

Агафья нахмурилась.

— Плохой закон, если от него даже доброта хромает.

Мирон хотел сказать, что это не закон, а мера. Хотел уточнить, что Ведомство не запрещает доброту, только недостоверность. Но слова не пошли. Впервые за долгое время в его голове не нашлось готовой формулы, которая закрыла бы разговор.

Документ тем временем расползся до печки и недовольно ткнулся в ножку табурета.

— Прошу обеспечить документу горизонтальную поверхность. Теснота мешает правоприменению.

— Правоприменение у нас сейчас пирогом придавлю, — сказала Агафья. — Свернись прилично.

К общему удивлению, протокол свернулся на две складки. Мирон отметил про себя: живые документы ведомства быстрее подчиняются Агафье, чем многим начальникам отдела. Возможно, это следовало бы изучить. Возможно, лучше не стоило.

— Филимон Ерофеевич, — сказал он официально, но тише. — Я обязан ознакомить вас с условиями. Ограничение действует постоянно. При попытке обойти его речь будет исправляться до ближайшей проверяемой правды. При усиленном внимании окружающих эффект может возрастать. Вам рекомендуется избегать публичных ответов, намёков, двусмысленных жестов и эмоционально заряженных обещаний.

— То есть мне рекомендуется не жить в Заворотино, — сказал Филимон.

— Нет. Вам рекомендуется осторожность.

— В Заворотино осторожность живёт недолго. Её Прасковья к обеду пересказывает.

Прасковья вспыхнула, но не ответила. Мирон заметил: Филимон тоже заметил её молчание и отвёл глаза.

— Подпись требуется? — спросил Архип.

— Ознакомление фиксируется автоматически.

— И хорошо, — сказал Филимон. — А то я бы сейчас подписал что-нибудь героическое, а вышло бы: «Боюсь, но деваться некуда».

Печать снова промолчала. Эта правда стала в кухне последней каплей. Даже Громыхало перестал переступать когтями на пороге.

Мирон положил ладонь на край протокола.

— Я направлю запрос о проверке соразмерности меры.

Бумага дрогнула.

— Запрос может быть принят, рассмотрен, отложен, возвращён, перенаправлен, утрачен в коридоре согласований или признан преждевременным.

— Вот поэтому я и не люблю ваши коридоры, — сказала Алёна. — В них человек теряется быстрее бумаги.

— Я прослежу, — сказал Мирон.

Алёна посмотрела на него внимательнее, и от этого взгляда ему стало одновременно спокойнее и труднее. Он впервые за вечер не был уверен, что исполняет правильную сторону закона.

Протокол вдруг затих. Все складки выровнялись, чернила на строках потемнели. Мирон почувствовал знакомый холод служебного обновления: документ получал добавление не из пакета, а напрямую из ведомственной сети. Красная печать вспухла на последнем листе, лопнула сухим хлопком и пустила по бумаге новую строку.

— Что там? — спросила Агафья.

Мирон наклонился. Строка была написана красным, не канцелярским чёрным. Она появилась сама — без номера и подписи, с непривычно невежливой пустотой ведомственного языка.

— «Испытуемый может быть востребован при чрезвычайном парадоксе», — прочитал Мирон.

Филимон поднял глаза.

— Это что ещё за радость такая?

Документ не ответил. Он только поставил под красной строкой печать, которая впервые за вечер не выглядела уверенной.

Глава 4. Конец света по четвергам

Ведомственный перстень Мирона Перьева начал тикать в тот самый миг, когда красная строка на живом протоколе перестала светиться. Сначала звук был тихий, будто под столом завёлся жук с часами, потом стал резче и наглее. На кухне Агафьи все замолчали, потому что после слов «чрезвычайный парадокс» даже Генерал Громыхало не решился объявить себя главным по чрезвычайности.

Мирон поднял руку. Перстень на среднем пальце мигал холодным синим огнём, а по серебряному ободу бежали маленькие чёрные точки, складываясь в цифры. Так в Межмировом ведомстве помечали вызовы, которые нельзя отложить до завтра, до чая или до окончания человеческой неловкости.

— Это что ещё? — спросила Агафья. — У тебя кольцо будильником стало?

— Не будильником, — сказал Мирон, чувствуя, как внутри всё собирается в служебный узел. — Срочный межмировой сигнал. Высшая административная тревога.

— Высшая — это когда курятник горит или когда опять бумага кусается? — уточнил Архип.

Перстень резко щёлкнул, и над столом раскрылся тонкий световой лист. Воздух сразу запах сухой бумагой, железными чернилами и чем-то ещё, похожим на пыль в старом календаре. Лист дёрнулся, выпрямился и произнёс голосом, лишённым всякой паники, но от этого особенно неприятным:

— Сообщение из мира Расписани. Конец света активирован согласно графику. Просим не опаздывать к уничтожению.

В кухне стало так тихо, что было слышно, как у печки остывает чугунок. Филимон, стоявший у двери, поднял брови, но промолчал. Мирон заметил, как его рука дёрнулась к губам: прежний Филимон уже выдал бы что-нибудь про пунктуальный апокалипсис, новый боялся, что шутка превратится в правду с печатью.

Агафья первой вернула всем воздух.

— Это у них что, конец света по записи? — спросила она. — В четверг после обеда, перед стиркой?

Световой лист вежливо повернулся к ней краем.