Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 5)

— Куриные — это про меня? — насторожился Громыхало.

— Тут всё про тебя, если достаточно стараться, — сказал Архип.

Филимон стоял у двери и не садился. Он пытался держаться насмешливо, но Мирон видел: руки у него неподвижные, а тень на полу лежит прямой полосой, словно её начертили по линейке.

— Продолжай, ревизор, — сказал Филимон. — Раз бумага пришла кусаться, пусть хоть представится полностью.

Мирон опустил взгляд ниже.

— Пункт первый. Гражданину Балагурову запрещается сообщать заведомо ложные сведения устно, письменно, жестами, кашлем, взглядом, выразительным молчанием и иными способами, направленными на обход прямой речи.

— Даже кашлем? — Прасковья всплеснула руками. — Это они его вчера видели, что ли?

— Ведомство многое видит с опозданием, зато оформляет задним числом, — сказал Мирон.

Бумага обиженно щёлкнула краем.

— Замечание о ведомстве внесено как эмоционально окрашенное.

Алёна наклонилась над гармошкой.

— Дальше что?

— Пункт второй. Запрещается преувеличивать размер животных, глубину водоёмов, степень опасности кустов, количество пришельцев за сараем, значение собственных подвигов и иные параметры действительности, если преувеличение способно быть принято деревней за рабочую версию мира.

Карпова история с сомом повисла в кухне без имени. Филимон дёрнул щекой, но смолчал.

— Пункт третий, — продолжил Мирон. — Запрещается пугать граждан драконами, домовыми, ревизорами, умершими родственниками, внезапными проверками, говорящими предметами и прочими существами, явлениями или должностными лицами, если они отсутствуют в непосредственной близости.

Агафья посмотрела на Мирона.

— Ревизорами пугать нельзя? Поздно они спохватились.

Алёна улыбнулась краем губ, но сразу стала серьёзной. Мирон почувствовал этот взгляд: тёплый и внимательный, как напоминание, что за каждым пунктом стоит живой человек, а не только дело.

— Пункт четвёртый. Запрещается устраивать розыгрыши с использованием печных труб, ведёр, чучел, подставных голосов, живых петухов, неживых петухов, спорных петухов, а также иных средств бытового введения в заблуждение.

— Спорных петухов? — Громыхало возмутился так, что едва не слетел с порога. — Я не спорный. Я окончательный.

— Пункт пятый, — Мирон сглотнул. — Запрещается создавать словесные обстоятельства повышенной опасности.

— Это как? — спросил Архип.

— Это когда он говорит: «Да что может случиться?» — пояснила Прасковья, — и случается всё, кроме приличного поведения.

Бумага быстро добавила на полях: «Пример принят к сведению».

— Пункт шестой. Запрещается объявлять предметы, животных и граждан временными властителями, избранными хранителями, тайными родственниками, проверяющими лицами, женихами, невестами, проклятыми героями и прочими статусами без их согласия и без соответствующего межмирового основания.

Агафья покосилась на Архипа.

— Это тебе бы раньше почитать, когда ты Бурчика боевым конём объявил.

Архип развёл руками.

— Так он согласился. Потом уже потребовал уважения.

Мирон перешёл к следующей строке, и документ сам вытянулся важнее.

— Пункт седьмой. Запрещается объявлять петуха временным императором без согласия петуха, согласия куриного двора и предварительной оценки рисков со стороны службы пернатой стабильности.

Громыхало вытянулся, глаза у него засияли.

— А если согласие есть?

— Нет, — хором сказали Агафья, Архип, Прасковья и Алёна.

Филимон вдруг коротко рассмеялся. Смех вышел привычный, почти прежний, с хрипотцой и лукавством, но оборвался на середине. Он закашлялся, прикрыл рот кулаком и тихо сказал:

— Хотел пошутить, что я готов подать на императора прошение. А вышло бы, что мне завидно даже петуху: ему можно кукарекать без разрешения.

Кухня замолчала. Мирон не сразу нашёл глазами следующую строку. В прошлой службе он бы посчитал такую фразу побочным эффектом наказания и внёс в протокол. Теперь она застряла в нём как заноза.

Алёна взяла бумагу за край, но та возмущённо дёрнулась.

— Осторожно! — пискнул протокол. — Руки без печати, крошки на пальцах.

— Это не крошки, это пирог, — сказала Агафья. — У нас в доме документы, если умные, к пирогам относятся с уважением.

Протокол надулся складкой, но от запаха пирога с капустой явно смягчился. Одна печать поставилась сама, немного криво.

— Мирон, — сказала Алёна, — переведи это с ведомственного на человеческий.

Он уже знал, что она скажет, и всё равно ответил по служебному:

— Филимону назначена ограничительная мера. Не лишение речи, а корректировка недостоверных высказываний в момент произнесения. Это должно снизить риск материализации ложных слухов, массовой паники и бытовых аномалий.

— Ему запретили быть собой, — сказала Алёна.

Мирон хотел возразить быстро. Раньше это получалось легко: закон есть закон, безопасность выше неудобства. Но перед ним стоял Филимон, которого полдеревни за один день успело отвернуться, а на полу лежала его тень — ровная, послушная, непохожая на хозяина.

— Он не только собой был, — сказал Мирон осторожно. — Его слова уже разрушали границы. В Заворотино шутка может стать событием. После первоапрельского дела это не предположение, а установленный факт.

— Я помню первоапрельское дело, — ответила Алёна. — Я помню, как протокол у тебя тогда превратился в поэму. И ещё помню, что после ведомства ты сам сказал: проверять надо не только нарушение, но и справедливость.

Мирон опустил взгляд. Живая бумага тихо шуршала, будто прислушивалась. После разбирательства в Межмировом ведомстве он действительно обещал. Не громко, не торжественно, без свидетелей, только Алёне у окна, где сгоревший протокол ещё пах дымом и пирогами Агафьи. Он обещал служить так, чтобы правила защищали живых, а не прятали от них глаза.

— Общественная безопасность важнее личного удобства, — произнёс он, но уже слышал в этой фразе старую интонацию, тесную как форменная перчатка.

— Это не удобство, — сказала Алёна мягче. — Ты видишь его? Он теперь боится говорить.

Филимон хмыкнул.

— Не драматизируй, девонька. Я человек крепкий. Просто если открою рот, из меня может выпасть правда с табуреткой.

Печать на языке, видно, не возразила. Филимон сам понял и отвернулся к окну.

Мирон снова посмотрел на постановление. Документ был правильным: ссылки, основания, риски, сроки, полномочия. С юридической точки зрения он закрывал дыру, через которую в Заворотино когда-то полезли сбывшиеся шутки. Но рядом с правильным документом стоял неправильный результат: человек без привычной защиты.

— Здесь есть условия пересмотра, — сказал Мирон, цепляясь за процедуру как за поручень. — Ограничение может быть снято или изменено при доказанном снижении речевой опасности, при наличии устойчивого контроля за последствиями либо при чрезвычайной межмировой необходимости.

— Переведи, — попросила Агафья.

— Если Ведомство решит, что он больше не опасен, или если он понадобится, запрет могут пересмотреть.

Филимон поднял голову.

— Значит, пока я просто Филимон, я опасен. А если понадоблюсь, стану полезным?

Мирон не успел ответить. Печать в документе сама стукнула по строке: «Формулировка грубая, но не противоречит смыслу».

Алёна посмотрела на бумагу так, будто готова была лично провести с ней воспитательную беседу.

— Вот видишь? Даже документ понял.

— Документ не понимает, — сказал Мирон. — Документ фиксирует.

— А ты?