Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 4)

Прасковья села на край колоды, подальше от скалки и поближе к вине.

— Ты бы отвечал попроще.

— Я пытаюсь. Думаю: скажу про краску. А правда сама берёт лопату и копает до Марьи.

— Значит, не отвечай, — сказала Агафья.

— Чем больше смотрят, тем сильнее щёлкает во рту. Утром с Прасковьей ещё можно было терпеть. А возле забора будто вся деревня мне язык за нитку тянула.

Прасковья вздрогнула. Вот оно. Заворотино всегда усиливало то, во что смотрело всем миром. Люди сами подбросили дров, а удивлялись, что огонь жжётся.

Из-за сарая послышалось тарахтение. Во двор вошёл Архип Чудин с ящиком инструментов, а за ним прикатил Бурчик. Бурчик остановился у ворот и фыркнул выхлопом.

— Так, — сказал Архип, оглядев Филимона. — Словесный клапан заклинило на правде. Бывает.

— У кого? — спросила Агафья.

— У самоваров чаще. Но принцип понятен.

— Я не самовар. Хотя сегодня меня уже сравнивали, и это было обидно своей точностью.

Архип поставил ящик, достал гаечный ключ, подумал и убрал обратно.

— В язык лезть не будем. Я тебе, Филимон, совет дам технический: говори только факты. Без людей и чувств. Гайка круглая, жизнь тяжёлая, небо сверху. Техническая правда безопасна.

— У тебя всё безопасно, пока не дымится, — сказала Агафья.

У калитки остановился Егор Кривцов, сосед с косой калиткой и тремя браками.

— Чего это вы тут? Филимона чините?

Архип обрадовался.

— Тренировка. Филимон, скажи Егору техническую правду. Например, про калитку.

Филимон посмотрел на Егоркину калитку, которая висела так печально, будто её поставили сторожить двор без согласия.

— Калитка деревянная, петли ржавые, верхний угол просел на два пальца.

Все выдохнули. Получалось.

Печать щёлкнула так отчётливо, что Бурчик вздрогнул фарами.

— И висит она как твоя судьба после трёх браков: вроде держится, но на одном гвозде и упрямстве.

Егор медленно повернулся к Архипу.

— Это у вас техническая правда?

— Образное отклонение, — пробормотал Архип.

Егор посмотрел на Филимона.

— А ты про мои браки чего рот открываешь?

— Не хотел. Хотел про петли. Но первая жена просила поменять, вторая сама смазывала, а третья сказала, что если калитка уйдёт раньше неё, она её поймёт.

Егор покраснел, сплюнул в пыль и пошёл прочь.

— Ко мне не заходи. И калитку мою не жалей. Она, может, лучше людей.

Бурчик коротко фыркнул, словно уважал калитки как сословие. Архип сел рядом с Филимоном и виновато потрогал усы.

— Техническую правду отменяем.

— Жаль, — сказал Филимон. — Хороший был план, пока в нём не появился я.

К вечеру бойкот оформился без собрания, но по всем правилам деревенской обиды. Клавдия перестала продавать ему сахар. Дуня сказала, что её куры теперь несутся только для людей с уважением к птице. Семён прошёл мимо Филимонова дома с прямым затылком. Карп у колодца сообщил, что сомов в этой деревне больше не уважают.

Прасковья ходила от дома к дому и пыталась усмирить то, что сама разбудила. Ей отвечали дверями, обиженными вздохами и фразами «пусть теперь помолчит». И чем больше она слушала, тем яснее понимала: раньше вокруг Филимона ругались, смеялись, спорили, но всё равно собирались. Теперь от него расходились, будто правда была заразной.

Вечером в доме Агафьи поставили чайник. Филимон сидел у стола и молчал, Архип крутил в пальцах гайку, Агафья резала хлеб толстыми ломтями. Прасковья вошла без стука, положила перед Филимоном банку семечек и села напротив.

— Полдеревни с тобой не разговаривает.

Филимон кивнул.

— Скажешь что-нибудь?

Он покачал головой.

Агафья подвинула ему кружку.

— И правильно. Иногда молчание — самое умное, что мужчина может сказать.

Архип хотел возразить за мужчин вообще, но встретился с её взглядом и занялся гайкой. За окном синел вечер, Бурчик во дворе тихо звякал остывающим железом. День, казалось, наконец выдохся и сел на порог.

Тут в сенях хлопнула дверь. Генерал Громыхало ворвался на кухню так стремительно, что едва не поскользнулся на половике, и гребень у него стоял боевым флагом.

— Тревога! На Чёртовом Пятачке ведомственный ветер! Бумага летит сама, печать красная, Мирон Перьев бежит, и лицо у него не протокольное!

Агафья отложила нож. Архип встал так быстро, что гайка укатилась под печь. Прасковья посмотрела на Филимона и вдруг поняла всю глупую жестокость этого дня: половина деревни объявила ему бойкот ровно в тот момент, когда он впервые мог понадобиться всем.

Филимон тоже понял. Он поднялся, провёл ладонью по прямой тени на полу и молча пошёл к двери, потому что любое слово сейчас могло оказаться страшнее новости.

Глава 3. Печать Прямой Речи

Мирон Перьев бежал от Чёртова Пятачка к дому Агафьи Ладиной и всё сильнее понимал, что для человека, который несколько лет служил в Межмировом ведомстве, бег с официальным пакетом под мышкой выглядит неприлично. Служащий должен прибывать, следовать, предъявлять, в крайнем случае ускоряться в рамках установленного коридора времени. Но пакет кусал его через ткань пальто, ветер за спиной шуршал бумагой, а красная печать на конверте мигала так тревожно, словно внутри сидела маленькая злость с должностью.

На Чёртовом Пятачке всё началось без предупреждения. Сначала над лысой землёй, где и летом ничего путного не росло, поднялся сухой ветер и закрутил прошлогодние листья в ровную колонну. Потом из воздуха вывалился конверт размером с подушку, хлопнул Мирона по груди и произнёс ведомственным голосом:

— Срочно. Под расписку. При попытке отложить чтение документ имеет право на раздражение.

Мирон расписался на воздухе указательным пальцем, конверт обиженно щёлкнул уголком и потяжелел. Именно в этот момент Генерал Громыхало, наблюдавший за Пятачком с безопасного расстояния, решил, что в деревне тревога, и умчался к Агафье громче любого колокола.

К дому Мирон подбежал уже в тот миг, когда Филимон выходил на крыльцо вслед за Агафьей, Архипом, Прасковьей и Алёной. Алёна набросила на плечи куртку, волосы у неё выбились из косы, лицо было встревоженное и упрямое. Мирон заметил это первым, хотя по служебной привычке должен был смотреть на печать.

— Мирон, что случилось? — спросила она.

— Поступил официальный пакет Межмирового ведомства по делу гражданина Филимона Балагурова, — сказал Мирон и сам услышал, как сухо это прозвучало среди вечернего двора, скалки в руке Агафьи и Филимоновой прямой тени на земле. — Категория срочности: красная. Степень самостоятельности документа: повышенная.

Пакет под мышкой немедленно дёрнулся.

— Не под мышкой! — возмущённо пискнул он. — Документу положено на стол.

— Ишь ты, барин бумажный, — сказала Агафья. — Сейчас получишь стол. Только без команд в моём доме.

В кухне пакет положили на клеёнку. Архип хотел придвинуть лампу, но конверт отодвинулся сам, чтобы свет падал выгоднее. Генерал Громыхало взгромоздился на порог и вытянул шею.

— Допущен к слушанию как сторож границы и представитель пернатого надзора, — объявил он.

— Ты допущен, пока молчишь, — сказала Агафья.

— Возражений нет, — ответил петух и тут же шёпотом добавил: — Пока.

Мирон поставил два пальца на красную печать. Конверт вздохнул, распустил углы и начал разворачиваться. Бумага пошла гармошкой через весь стол, сползла на лавку, обвила ножку табурета и, не найдя больше места, вытянулась к печке. Живая строка побежала по листам чёрными буквами, а в конце каждой фразы сама ставилась маленькая печать.

— Постановление Межмирового ведомства о применении словесной ограничительной меры к гражданину Филимону Ерофеевичу Балагурову, — прочитал Мирон. — Основание: систематическое создание речевых конструкций повышенной магической сбываемости, повлекших материальные, социальные, куриные, транспортные, портальные и иные последствия.