Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 3)

— Это ты про какие пироги?

Филимон закрыл рот ладонью, но было поздно.

— Про кислые. Тесто сердитое, начинка обиженная, изюм одинокий. Я хвалил, потому что хотел дрожжей, а ты дрожжи даёшь только тем, кто умеет восхищаться.

Клавдия побелела.

— Буду знать.

— Ты не будешь знать, — сказал Филимон с отчаянием. — Ты будешь мстить сахаром.

Карп шагнул вперёд.

— А сом у плотины был?

— Не было сома с ведро. Был карась с характером. Я его увеличил для красоты рассказа, а ты поверил, потому что хотел поймать не рыбу, а уважение у зятя.

Карп глухо поставил ведро на землю.

— Зять сам без уважения ходит.

— Потому тебе и хотелось чужого, — тихо добавил Филимон. — Прости. Я хотел остановиться на карасе.

Прасковья почувствовала, как вокруг меняется воздух. Люди пришли за смешной расплатой, а получили чужую занозу под ноготь. Правда оказалась не праздничным петушком на палочке, а ножом без рукоятки.

Семён упрямо шагнул к калитке.

— Про мой забор скажи. Раз уж пошла честность.

— Не надо, — быстро сказала Прасковья. — Семён, не лезь.

— Сам спрашиваю. Красиво покрашено?

Филимон посмотрел в сторону Семёнова дома. Забор там сиял таким зелёным цветом, будто огурец решил притвориться ёлкой.

— Цвет дурной. Но хуже не цвет. Ты красил, чтобы Марья увидела, будто без неё у тебя хозяйство лучше. А калитку не починил, потому что она скрипит её голосом, и тебе страшно сделать во дворе тишину.

Семён снял шапку, снова надел и посмотрел мимо Филимона.

— Я про краску спрашивал.

— Я тоже хотел про краску. Правда сама нашла петли.

Теперь не смеялся никто. Даже Громыхало переступил лапами и сделал вид, что изучает сучок на заборе. Из заднего ряда вышла тётка Дуня с корзинкой яиц.

— А про моих кур скажи. Только честно.

— Дуня, уйди от греха, — сказала Прасковья.

— Нет. Раз всем, так всем.

Филимон устало провёл ладонью по лицу.

— Твои куры несутся плохо не от сглаза, а потому что ты кормишь их, как врагов народа. И яйца у тебя не вещие. Одна курица просто уснула на газете с гороскопом.

Дуня ахнула так, будто у неё лично отняли пророческий дар. В толпе зашевелились: кто-то вспомнил купленные «особые» яйца, кто-то начал отходить от Филимона на шаг.

— Всё, — сказала Прасковья, поднимаясь на крыльцо. — Представление окончено.

— А ты чего распоряжаешься? — огрызнулась Клавдия.

— Потому что вы пришли за смешным, а получили по живому месту. И сейчас каждый понесёт обиду домой, а виноватым сделает одного Филимона.

— А кто виноват? — спросил Семён.

Филимон посмотрел на них с крыльца и ответил почти без сопротивления:

— Все понемногу. Я потому что прятал нож в смешной тряпке. Вы потому что решили: правда бесплатная, если она не про вас.

После этой фразы толпа стала совсем чужой. Люди больше не ждали веселья, они защищались молчанием. Прасковья вдруг увидела Филимона не балагуром и не наказанным вралем, а человеком, вокруг которого за полдня образовалась пустота.

Из-за поворота послышались быстрые шаги. Агафья Ладина шла по улице со скалкой в руке. Если Агафья несёт скалку не к тесту, значит, будет воспитание.

— Что тут за базар чужих синяков? — спросила она у калитки. — Филимон, ты чего людей крошишь, как сухари?

— Я не хотел, — сказал он.

Печать промолчала. Значит, правда.

Агафья поднялась на крыльцо, и Прасковья уступила ей место без спора.

— Не хотел — не кроши. Рот у тебя не мельница, чтобы всё подряд молоть.

— Рот теперь не мой. Вернее, мой, но с ведомственным жильцом. И я боюсь твоей скалки, уважаю тебя больше, чем большинство официальных лиц, потому что ты страшнее закона, но справедливее.

Агафья моргнула. Такого с ней случалось редко: её не сбивали с боевой позиции честным признанием в страхе.

— Это ты сейчас подлизываешься?

— Хотел бы. Но не получается. Это чистая оценка обстановки.

Громыхало торжественно расправил крылья.

— Скалка признана высшим органом здравого смысла!

Агафья повернула голову.

— Ещё слово, и высший орган проверит твою пригодность к супу.

Петух сразу сделался декоративным. Агафья взяла Филимона за локоть и повела со ступенек во двор. Движение было не ласковое, но и не злое: так хозяйка уводит с дороги телёнка, пока его не задавила собственная глупость.

— Прасковья, разгоняй.

— Я их не собирала, — начала Прасковья и сама почувствовала, что фраза слабая.

— С утра ты разносила. Теперь собирай обратно.

Прасковья вышла к калитке и упёрла руки в бока.

— Всё, граждане. Разошлись. Клавдия, иди пироги спасай. Дуня, кур покорми нормально. Семён, калитку почини. Карп, ведро домой неси, сом сегодня не принимает.

— А он извиняться будет? — спросила Клавдия.

Прасковья оглянулась во двор. Филимон сидел на лавке возле поленницы. Агафья стояла рядом со скалкой, но держала её уже не как оружие, а как поручень.

— Будет, когда сможет извиниться и никого по дороге не добить.

Люди расходились нехотя. Каждый унёс свой кусок правды, как горячий уголёк в кармане. Никто больше не говорил, что честный Филимон — смешное чудо. Смешное кончилось, как только правда коснулась личного.

Во дворе Агафья усадила Филимона на лавку, поставила скалку рядом и велела Прасковье закрыть калитку. Та закрыла, но осталась по эту сторону.

— Рассказывай, где болит, — сказала Агафья.

— В языке, в голове и в том месте, где у порядочных людей совесть, а у меня раньше хранились заготовки для розыгрышей.

— Совесть нашлась — уже польза.

— Это как гвоздь в сапоге найти и радоваться, что сапог не пустой.