Виктор Алеветдинов – Филимон Балагуров и конец света по расписанию (страница 2)

— Мне пора, — сказал он. — Срочное дело.

Печать щёлкнула.

— Никакого дела нет. Я хочу спрятаться в сарае и не разговаривать, пока не придумаю, как обойти запрет.

Прасковья двинулась было за ним.

— Филимон…

— Не надо.

Он сказал это так сухо, что даже печать не нашла, что поправить. До сарая он дошёл почти бегом, закрыл дверь, сел на перевёрнутое ведро и впервые за утро выдохнул без слов. В щель под дверью пролегла его тень — такая же ровная, ведомственная. Филимон поднял руку и попытался изобразить пальцами зайца, но тень показала аккуратные два пальца: без ушей, прыжка и нахального хвоста.

К полудню в сарае стало душно. Филимон вышел не потому, что осмелел, а потому что сидеть на ведре героически можно только первые двадцать минут. Возле магазина стояла очередь, и две соседки смотрели так, будто очередь теперь была не за хлебом, а за правдой.

— Идёт, — сказала одна.

— Честный, — добавила другая с опасливым интересом.

Филимон поднял подбородок.

— Добрый день, граждане пострадавшие от собственной любознательности, — хотел сказать он.

Вышло иначе:

— Добрый день. Я боюсь каждого из вас, потому что вы ждёте, когда я скажу правду, а потом обидитесь, если она окажется про вас.

Очередь замолчала. Семён с крыльца магазина спросил, красиво ли он покрасил забор. Филимон собрался ответить мягко, но печать опять сделала своё дело.

— Цвет такой, будто зелёнка решила выйти замуж за тоску, — сказал он. — Но ты старался, и это видно сильнее краски.

У Семёна отвисла челюсть. Из дверей выглянула продавщица Клавдия и напомнила про пироги, которые он на прошлой неделе хвалил. Филимон почувствовал, как судьба ставит ему подножку и ласково придерживает за локоть.

— Хвалил, потому что хотел занять у тебя дрожжей и не хотел говорить, что начинка кислая, тесто сердитое, а изюма в них меньше, чем совести в моём вчерашнем поведении.

Клавдия ахнула, очередь отступила, а Прасковья поднялась с лавочки.

— Хватит с него. Видите же, язык не его.

— Язык мой, — сказал Филимон и тут же пожалел. — Но хозяин я ему теперь только по документам.

Он хотел уйти достойно, но последняя фраза сама догнала Прасковью:

— Тебе интересно, но тебе меня жалко, и от этого ты злишься на всех, включая себя.

Шум как ножом срезало. Филимон сам услышал, как это прозвучало, и у него внутри что-то осело.

— Прости, — сказал он сразу. — Я не хотел.

Печать молчала. Значит, правда. Прасковья кивнула и велела ему идти домой. Он пошёл, а за спиной никто не смеялся, и это было хуже любого хохота. К вечеру Заворотино узнает всё: честный Филимон режет точнее, чем прежний врущий.

У своей калитки он остановился. Прасковья стояла у забора напротив, видно было, что пришла за ним, но не решилась окликнуть сразу. В руках у неё была та самая банка семечек. Она постучала ногтем по крышке и сказала уже без прежнего торжества:

— Я утром радовалась. Думала, наконец-то тебе хвост прищемили.

Филимон открыл рот, хотел сострить про хвост, про ведомственные ножницы, про то, что приличному мужчине хвост только мешает сидеть на лавочке. Но за зубами сразу стало тесно от будущей правды, и он закрыл рот.

Прасковья заметила.

— А теперь не радуюсь, — продолжила она. — Врущий ты был беда, конечно. Но понятная беда. А такой… будто тебя без рубахи на мороз выставили.

Он смотрел на неё и молчал. Слова толпились в горле: злые, смешные, благодарные, жалкие. Каждое могло выйти не тем боком и задеть её, его, всю деревню и собственную тень.

— Скажи хоть что-нибудь, — попросила Прасковья.

Филимон покачал головой. Впервые за много лет он молчал не ради розыгрыша и не ради удачной паузы. Он боялся открыть рот и снова выпустить правду без кожи и без той мягкой тряпки смеха, которой раньше прикрывал острые углы.

Прасковья постояла ещё немного, потом поставила банку семечек на его столбик забора.

— На случай, если молчать тяжело будет, — сказала она. — Семечки щёлкай. Они хоть никого не разоблачают.

Она ушла к себе, не оглянувшись. Филимон остался у калитки, слушая, как вечерний ветер шуршит в сирени, где с утра должен был сидеть выдуманный дракон. Дракона там не было. Была мокрая листва, прошлогодний пакет и целая деревня, которая уже знала: честный Филимон Балагуров оказался опаснее прежнего.

Глава 2. Деревня радуется рано

Прасковья Шептунова проснулась раньше петухов, хотя считала это занятие вредным для здоровья. За окном лежал серый рассвет, на Филимоновом заборе темнела её вчерашняя банка с семечками, а у самой Прасковьи в груди жила новость такого размера, что держать её внутри было почти неприлично. Филимон Балагуров, деревенский мастер врать с невинным лицом и стихийными последствиями, теперь не мог соврать даже про погоду.

У Филимона во дворе было тихо. Ставни были закрыты. Прасковья вспомнила, как вчера он боялся открыть рот, и хотела было оставить новость при себе, но на улице уже скрипнула соседская дверь.

— Я не сплетничаю, — сказала она банке с семечками. — Я общественность предупреждаю.

Через десять минут Прасковья стояла у магазина. Клавдия вытаскивала ящик с батонами, почтальонка Рая поправляла сумку, дед Карп делал вид, что пришёл за солью, а Семён, хозяин подозрительно зелёного забора, уже ждал чужой беды.

— Люди добрые, у нас Филимон исцелился.

— От чего? — спросила Клавдия.

— От вранья.

— Совсем? — Рая перекрестилась почтовой сумкой.

— Ведомственно. Хотел вчера сказать, будто у меня за спиной дракон, а выдал, что за спиной пусто и что напугать меня собирался от тоски. Я лично слышала.

Семён оживился.

— Значит, теперь можно спросить, красиво ли я забор покрасил?

— Можно, — сказала Прасковья и сразу пожалела. — Только потом не ходи с лицом, будто тебя доской ударили. Правда у Филимона теперь выходит без полотенца: мокрая, холодная и сразу по шее.

Карп потер ладони.

— А я про сома спрошу. Он мне три года твердил, что у плотины сом с ведро.

— Ты у него лучше про зятя не спрашивай. Печать эта, похоже, не различает рыбу и семейную боль.

Новость пошла быстрее утреннего дыма. Через час Филимона уже обсуждали как чудо районного масштаба: бывший враль, ныне говорящая достопримечательность.

К полудню возле его двора собрались вроде бы случайные прохожие. Клавдия принесла корзину, Семён тащил пустое ведро, Карп держал ведро для сома. На забор взлетел Генерал Громыхало и принял вид сторожа государственной тайны.

— Порядок соблюдать! — объявил он. — К правде подходить без толкотни и без зерновых взяток!

— А тебя кто назначил? — спросил Семён.

— Историческая необходимость и собственное величие, — ответил петух.

Ставни у Филимона распахнулись резко. Он вышел на крыльцо в старой жилетке, мрачный и непривычно маленький без обычной ухмылки. Прасковья увидела, что он смотрит не на людей, а между ними, ищет проход, куда можно уйти, не сказав ни слова.

— Чего собрались? — спросил Филимон.

Печать тут же поправила смысл.

— Вы пришли посмотреть, как я позорюсь без привычной защиты, и делаете вид, что у каждого тут срочное дело.

Клавдия прижала корзину к животу.

— Мы проведать. Сосед всё-таки.

— Проведать — это когда приносят суп, а не старые вопросы с острыми краями. Супа от тебя я сейчас не хочу, потому что после вчерашних пирогов доверяю твоей кухне осторожно.