Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 7)

— Облака у нас теперь с Архипова двора?

Прасковья открыла рот, но вовремя закрыла. Агафья перевела взгляд на Марью.

— Ты половик до дыр дотрешь.

— Он у меня крепкий.

— А ты, Капитолина, что поливаешь?

— Землю.

— Земля у тебя за забором. Ты дорогу поливаешь.

Капитолина посмотрела вниз, увидела, что лейка действительно льет на пыль, и перестала.

— Ошиблась.

— Все вы тут ошиблись, — сказала Агафья. — Ошиблись улицей. Идите домой.

Никто не пошел, но все слегка отодвинулись. В Заворотино это считалось почти послушанием.

Из Архипова двора донесся новый звук: трактор кашлянул. Не завелся, не затарахтел, а именно кашлянул — коротко и с достоинством. Агафья обернулась, Прасковья приподнялась на цыпочки, Марья замерла с половиком, а Генерал в курятнике выдал тревожное:

— Механизированная единица проявляет самостоятельность!

— Генерал! — крикнула Агафья. — Молчи, пока тебя в свидетели не записали!

— Свидетелем быть отказываюсь без парадного зерна!

С улицы послышался смех. Агафья бросила взгляд на женщин у заборов и ушла в дом, хлопнув дверью не особенно громко. Прасковья проводила ее взглядом и тихо сказала:

— Нервничает.

— Конечно, нервничает, — согласилась Марья. — Тайная свадьба же.

— Да какая свадьба, — возразила Прасковья, но без прежней уверенности. — Пока только поездка.

— В лесной дворец.

— За клюквой.

— На боевом коне.

Филимон, появившийся с другой стороны улицы, радостно подхватил:

— Похищение ведьмы на железном коне! Вот как надо говорить. Сразу ясно: дело семейное, но с размахом.

— Филимон, — строго сказала Прасковья, — ты сейчас договоришься, и у нас это правдой станет.

Он хотел отшутиться, но вспомнил вчерашнюю светящуюся трещину над Чертовым Пятачком и передумал. Вместо этого осторожно посмотрел на Архипов двор.

— А вдруг уже становится?

Бурчик стоял за приоткрытыми воротами сарая. На прицепе, теперь чистом и подкрашенном, белела подушка. Занавеска была закреплена сбоку и шевелилась от ветра, будто маленькое праздничное знамя. Трактор выглядел все еще старым, но в нем появилось что-то новое — не блеск и не красота, а внимание. Фара была направлена на улицу, словно Бурчик слушал.

Прасковья первая замолчала. За ней Марья. Потом Капитолина и Филимон. Даже Генерал Громыхало в курятнике перестал комментировать, что случалось редко и обычно предвещало либо дождь, либо неприятности.

По улице бесшумно прошла Марфа-Полночница. Черная кошка с белой грудкой остановилась напротив Архипова двора, посмотрела на трактор и выгнула спину так высоко, что стала похожа на дугу. Бурчик не шелохнулся, но занавеска на прицепе вдруг дернулась против ветра.

Марфа сделала шаг назад. Потом еще один. Она не разворачивалась, не сводила глаз с трактора и уходила задом — медленно, осторожно, как от печки, в которой вместо огня проснулось что-то живое. Прасковья сглотнула и крепче сжала последний лавровый лист. Ей вдруг стало ясно: новость, которую она утром понесла по деревне, уже перестала быть просто новостью. Заворотино опять начало верить на редкость дружно, а когда Заворотино верило дружно, мир вокруг обычно сдавался первым.

Глава 4. Бурчик просыпается

Мир пах соляркой, железом и подвигом. Сначала Бурчик не знал, что это именно мир, а не просто сарай, капот, ремень, ржавчина на левом крыле и хозяйская ладонь, которая каждое утро хлопала его по боку. Потом где-то внутри щелкнуло, будто старая шестеренка наконец нашла свой зуб, и запахи разом получили смысл: солярка была едой, железо — телом, подвиг — тем, ради чего его сегодня наряжали.

Архип стоял рядом на корточках и снова проверял сцепку. Делал он это уже третий раз, хотя Бурчик чувствовал: железный палец сидит крепко, шайба прижата, гайка довернута. У хозяина так бывало: если дело важное, он начинал трогать одно и то же, бормотать и искать глазами инструмент, который держал в руке.

— Держись, родимая, — сказал Архип сцепке. — Сегодня не имеешь права позорить науку и личную жизнь.

Бурчик прислушался. «Личная жизнь» прозвучала подозрительно. У Архипа жизнь была понятная: сарай, дорога, поле, болото, ремонт, иногда Филимон в канаве. Все это Бурчик знал колесами, мотором и выхлопной трубой. Но с утра хозяин говорил странно, гладил капот подозрительно задумчиво и носил в прицеп вещи, которые не пахли ни работой, ни картошкой.

На борту тележки уже висела занавеска в красные маки. Бурчик сперва принял ее за боевое знамя и одобрил. Потом Архип начал натягивать занавеску ниже, выше, снова ниже, и Бурчик понял: это не знамя, а что-то непрактичное. Непрактичное настораживало. Непрактичное обычно означало, что хозяин задумал красоту, а красота у людей часто вела к лишним гвоздям.

Архип выпрямился, потер поясницу и посмотрел на тележку.

— Ну что, уже приличнее. Не карета, конечно, но и не позор сельского машиностроения.

Бурчик обиделся. Тележка, может, и была позором, особенно когда скрипела на повороте, но он сам позором не был. Он был силой, тяговой честью и устойчивостью на плохой дороге. Теперь еще, кажется, боевым конем. Это слово утром прилипло к нему крепче солярного пятна: сказали у забора, подхватили на улице, повторили возле магазина, а потом оно вошло в железо и осело рядом с мотором.

Архип полез в сарай и вернулся с ковриком. Коврик был старый, плотный, с вытертым узором, который когда-то изображал цветы, а теперь напоминал карту неизвестного болота. Хозяин встряхнул его, чихнул от пыли и постелил на дно прицепа.

— Чтоб ноги не мерзли. Женщина все-таки.

Бурчик насторожился. Женщина — это, должно быть, та самая Агафья. Ее имя Архип произносил не так, как «карбюратор», «шайба» или «Филимон, чтоб тебя». В имени Агафьи у хозяина что-то сбивалось: голос становился мягче, руки начинали искать лишнюю работу, а взгляд уходил куда-то за крышу сарая.

Бурчик помнил Агафью смутно. Она проходила мимо несколько раз, говорила Архипу: «Чудин, ты опять железо по всей улице раскидал?» — и один раз стукнула каблуком по его колесу, проверяя, не спущено ли. Каблук был твердый, голос командный. Если она ведьма, как утверждали у забора, то ведьма хозяйственная. Таких лучше возить плавно и не спорить на подъемах.

Архип принес подушку в белой наволочке. Бурчик долго смотрел на нее фарой. Подушка не имела отношения к делу. На ней нельзя было пахать, возить дрова или вытаскивать застрявшую телегу. Зато Архип положил ее в прицеп бережно, расправил уголки и даже смахнул с наволочки соринку.

— Сидеть будет мягко, — сказал он, будто оправдывался перед самим собой. — А то скажет: прокатил как мешок с репой. Не мешок она. И не репа.

Бурчик издал тихий внутренний скрежет. Мешки с репой он возил без подушки, и никто не жаловался. Репа вела себя спокойно, не отвлекала хозяина от ремонта и не заставляла его перед зеркалом мямлить какие-то слова. Но раз женщина не репа, значит, правила перевозки другие.

Архип вернулся к сцепке, еще раз дернул дышло, потом достал из ящика две блестящие шайбы и красную ленточку. Шайбы пошли на дело, а ленточка почему-то оказалась на правой ручке трактора.

Бурчик сразу понял: сбруя.

Красная ленточка была знаком доблести. Занавеска — знаменем. Коврик — походным настилом. Подушка — седлом для ведьмы. Все складывалось. Если люди решили, что он боевой конь, значит, тележка уже не тележка, а колесная карета, Архип — хозяин-рыцарь, а Агафья… Тут Бурчик затруднился. Ведьма, царица, женщина не репа. Многовато назначений для одного пассажира.

— Еще бы подлокотник, — сказал Архип и полез под верстак. — Уважаемая поездка без подлокотника — это не поездка, а тряска с надеждой.

Он нашел короткую доску, обстругал край рубанком, примерил к борту. Доска не хотела ложиться как надо. Архип постучал по ней молотком, доска поддалась, зато молоток соскользнул и ударил его по пальцу.

— Ах ты ж культурное слово!

Бурчик хотел фыркнуть, но не знал еще, как это делается. Внутри что-то дернулось, выхлопная труба коротко пыхнула. Архип обернулся.

— Это ты? Или ветер?

Бурчик замер. Боевые кони, вероятно, не должны признаваться в первом же пыхе. Надо сохранять достоинство.

— Вот и я думаю, ветер, — сказал Архип, но посмотрел подозрительно.

Он обмотал палец тряпицей, снова взялся за доску и наконец прикрутил ее к борту. Получилось с перекосом, но крепко. Архип нажал ладонью, потом сел в прицеп сам, проверил, удобно ли локтю. Прицеп просел и жалобно скрипнул.

— Тихо ты, — сказал Архип. — Не перед Агафьей же репетировать позор.

Имя снова вошло в сарай и задело Бурчика по мотору. Почему хозяин все время говорит о ней? Раньше он разговаривал с Бурчиком. Жалел его в мороз, ругал в грязь, хвалил на подъеме. Теперь каждое второе слово было про Агафью: как посадить, чем накрыть, что сказать, куда повезти. Бурчик стоял наряженный, подтянутый, готовый к подвигу, а хозяин смотрел не на него, а куда-то через улицу.

Во дворе послышался скребущий звук. Архип не услышал: он возился с держателем для корзины, который мастерил из старой жестяной полосы. Бурчик же уловил шаги сразу. По земле кто-то шел когтями — уверенно, раздраженно и с явным чувством собственной должности.

В открытую дверь сарая вошел Генерал Громыхало. Петух остановился на пороге, вытянул шею, оглядел трактор, прицеп, занавеску, подушку и Архипа, который сидел на корточках с жестянкой в зубах.