Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 6)

К полудню в Заворотино уже знали, что Архип Чудин готовит романтическую поездку. Слово «романтическую» первой произнесла Капитолина, потому что плохо слышала и часто заменяла непонятное тем, что казалось интереснее. Марья сказала ей «поездку за клюквой», Капитолина переспросила «поездку с любовью?», Марья махнула рукой, а это в деревне считалось согласием.

От Капитолины новость перешла к Евдокии, которая несла курам мешанку и остановилась прямо на середине улицы. Евдокия не любила неточности, поэтому сразу уточнила:

— Романтическую — это куда?

— В лесной домик, — сказала Капитолина. — Прасковья видела занавеску, подушку и, кажется, корону.

— Какую корону?

— Не знаю. Железную. Может, для трактора.

Евдокия посчитала это чересчур сложным и передала дальше проще: Архип везет Агафью в лесной домик как царицу. К обеду «лесной домик» стал «лесным дворцом», потому что Филимон Балагуров услышал половину фразы, а вторую половину добавил от щедрости души.

Филимон сидел на лавочке у магазина и чинил удочку, на которой все еще не было лески. Вокруг него собрались трое мужиков и одна бабка с авоськой. Магазин был закрыт на обед, но возле него всегда можно было узнать больше, чем внутри.

— Домик? — переспросил Филимон. — Да какой у Архипа домик? Он его сам дворцом зовет. Я слышал. Говорил: «мой дворец в лесу». Правда, тогда крыша текла, и он тазик подставлял, но название было.

— Значит, во дворец везет? — спросила бабка с авоськой.

— А куда еще с подушкой? — сказал Филимон. — Не в канаву же. Хотя Архип может.

— На тракторе?

Филимон посмотрел в сторону Архипова двора, где за забором время от времени стучал молоток.

— На тракторе — это по-бедному звучит. Он его, небось, теперь боевым конем зовет. После вчерашнего у нас вся техника с характером пойдет. Самовар уже светился, курица яйца с предсказаниями несла, петух в генералы выбился. Трактору что, хуже всех?

Мужики засмеялись, а бабка с авоськой тут же стала серьезной.

— Боевой конь, говоришь?

— Железный, — уточнил Филимон и сам остался доволен. — Архип на железном коне за ведьмой поедет.

— За какой ведьмой?

— А кто у нас скалкой портал закрыл? Не я же. Агафья теперь ведьма официальная, только без вывески.

Эти слова поднялись над лавочкой, как дым от костра, и ветер тут же понес их по улице. Через десять минут у магазина уже говорили не про поездку, а про то, что Архип седлает боевого железного коня для ведьмы Агафьи. Через двадцать минут добавили, что в лесном дворце он собирается делать предложение. Еще через полчаса появилась версия, что предложение уже сделано, просто Агафья потребовала сначала покрасить транспорт.

Прасковья тем временем вернулась домой и действительно поставила суп. Суп оказался лишним свидетелем ее порядочности: лук она нарезала, картошку бросила, лавровый лист положила один, а второй оставила на столе, потому что тот был уже не приправой, а вещественным доказательством. С улицы то и дело доносились куски разговоров, и Прасковья, помешивая суп, слушала их через открытое окно с выражением скромного автора, чье произведение пошло в народ.

— Прасковья! — крикнула через забор Марья. — Ты слышала, Архип Агафью во дворец увозит?

— Ничего я не слышала, — отозвалась Прасковья. — Я только видела, что он подушку в тележку кладет.

— Значит, точно во дворец!

— Марья, не перевирай. Я сказала: подушка. Про дворец народ сам думает.

— Так Филимон сказал.

— Филимон пусть сначала удочку с леской найдет, потом говорит.

Прасковья закрыла окно, но через минуту снова приоткрыла. Нельзя же было оставлять деревню без присмотра.

У Архипова двора тем временем работа шла громко. Стук молотка, скрип досок и редкое «да чтоб тебя ласковым словом» разносились по улице так, что даже те, кто не интересовался чужой личной жизнью, начинали интересоваться из уважения к шуму. За забором виднелся край занавески, и этот край действовал на женщин Заворотино сильнее вывески «скидки в сельпо».

К двум часам у соседних заборов появились первые наблюдательницы. Марья вынесла табуретку под предлогом вытряхнуть половик и осталась сидеть на ней с половиком на коленях. Капитолина поставила у палисадника лейку, хотя поливать было нечего. Евдокия вывесила на веревку одну-единственную наволочку и поправляла ее каждые пять минут.

Агафья из своего двора не выходила. Это всех немного тревожило и сильно подогревало.

— Она знает? — спросила Марья у Прасковьи, когда та вышла к калитке с пустым ведром, чтобы совершенно случайно оценить обстановку.

— Видела, — сказала Прасковья. — Стояла на крыльце. Говорила, что ей спокойно живется.

— Спокойно?

— Очень громко спокойно.

— Значит, волнуется.

— Я такого не говорила.

— Но думаешь?

Прасковья посмотрела на Марью с достоинством.

— Я вообще женщина сдержанная. Если бы я все думала вслух, Заворотино давно бы книжкой стало.

От Архипова сарая раздалось короткое металлическое бряканье, потом он сам вышел во двор с кистью в руке. Повязка на голове сбилась, рубаха была в краске, зато лицо у него было сосредоточенное, почти торжественное. Он наклонился к трактору и что-то сказал тихо. Бурчик стоял смирно, но фара у него блеснула так, что Марья перекрестилась.

— Видела? — прошептала она.

— Солнце, — сказала Прасковья, хотя солнце было за тучей.

— А фыркал утром тоже от солнца?

Прасковья промолчала. Утреннее фырканье трактора она видела собственными глазами, а глаза у нее были честные, хоть язык и предприимчивый. После вчерашнего портала в Заворотино уже трудно было сказать, где у железа случайность, а где характер. Особенно если этим железом занимался Архип Чудин.

— Может, он его правда конем зовет? — сказала Капитолина, подходя ближе. — Боевой конь для ведьмы. Красиво звучит.

— Не ведьмы, а Агафьи, — поправила Прасковья.

— А разве не одно и то же после вчерашнего?

— Смотри, услышит — будешь сама порталы закрывать.

Капитолина попятилась, но ненадолго. Любопытство было сильнее осторожности.

Слух тем временем продолжал расти. У Шептуновой от калитки к колодцу он был еще «Архип готовит поездку». У магазина стал «романтической поездкой во дворец». У Филимона превратился в «выезд на боевом коне». После обеда у Капитолины уже обсуждали «сватовство с клюквой», потому что клюква, как решила Евдокия, не могла быть простой: если ее везут из лесного дворца, значит, она либо чудесная, либо идет в приданое.

— А почему клюква? — спросила молодая почтальонша Зинка, заглянувшая на улицу с письмами.

— Для внуков, — сказала Марья.

— При сватовстве внуков не упоминают, — возразила Зинка, которая читала журналы.

— У нас Заворотино, — сказал Филимон, появившись как раз вовремя. — У нас сначала внуки, потом сватовство, потом жених вспоминает, что предложения не делал.

— А сделал?

— Если подушку положил, считай, начал.

Зинка рассмеялась, но письмо Агафье не понесла. Сначала обошла еще три двора и в каждом, конечно, случайно сказала, что у Ладиной, возможно, скоро важное событие. К четырем часам важное событие стало тайной свадьбой. К пяти тайная свадьба обзавелась подробностями: Архип покрасил трактор, чтобы ехать красиво; занавеска нужна вместо фаты; клюква будет свадебным угощением; петух Генерал Громыхало назначен свидетелем со стороны невесты.

Когда эта версия дошла до самого Генерала, он возмутился так громко, что у Агафьи во дворе хлопнула дверь.

— Свидетель без приказа не назначается! — прокричал он. — Требую протокол, печать и зерновое довольствие!

Агафья вышла на крыльцо с таким видом, что ближайшие наблюдательницы сразу занялись своими делами. Марья принялась бешено вытряхивать давно чистый половик, Капитолина стала поливать пустую грядку, а Прасковья сделала вид, что рассматривает небо.

— Что у вас тут? — спросила Агафья.

— Погода, — сказала Прасковья.

— Погода у вас у всех на мою калитку смотрит?

— Так облака оттуда идут.