Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 5)

— И еще, — добавил Архип тише, глядя не на трактор, а куда-то в темный угол сарая. — Я хотел вчера сказать, да не сумел. Ты мне, Агафья...

За стеной кто-то кашлянул. Архип резко повернулся и увидел у щели в заборе Прасковьин платок. Платок тут же исчез, но было поздно.

— Прасковья!

Из-за забора донеслось невинное:

— Я мимо шла!

— Через мой забор?

— Дорога нынче заворачивает. Деревня у нас такая.

— Иди своей дорогой, пока я ее не выпрямил.

— Да иду я. Только повязку поправь, а то Агафья увидит — переживать будет.

Архип открыл рот, но Прасковья уже скрылась. Теперь деревня узнает про занавеску, подушку, дворец, клюкву и, вероятно, про то, что Агафья будет переживать за его повязку. Удержать слух в Заворотино было труднее, чем удержать воду решетом, особенно если решето зовут Прасковьей.

Он вышел из сарая, чтобы снять занавеску и подумать, не чересчур ли все заметно. В этот момент на крыльце Агафьиного дома через две избы появилась сама Агафья. Рядом, конечно, стояла Прасковья, прижимая к груди что-то зеленое, похожее на лавровый лист и свежую новость.

Архип застыл. В зубах у него были гвозди, в руке молоток, под мышкой доска, рядом подушка, занавеска и дуршлаг, который он вытащил случайно, но теперь выглядел так, будто собирался короновать кого-то прямо на прицепе. Агафья смотрела прямо на него. Он улыбнулся не так, как хотел: виновато, счастливо и глупо, но другой улыбки под рукой не оказалось.

— Чего смотришь? — крикнула она.

Архип выронил гвозди, сплюнул последний в ладонь и попытался спрятать занавеску за спину.

— Да я это... работаю!

— Вижу!

— Нужное дело!

— С подушкой?

— Для удобства!

— Чьего?

Архип посмотрел на подушку, потом на занавеску, потом на дуршлаг у ноги. Объяснение, которое утром казалось стройным и разумным, рассыпалось на отдельные гайки.

— Потом скажу!

— Не надо! Мне спокойно живется!

Из-за Агафьиного двора грянул Генерал Громыхало:

— Внимание! На романтическом фронте замечено движение техники!

Архип закрыл глаза на секунду. Потом наклонился к Бурчику, чтобы поправить трос и заодно спрятать лицо от Агафьи, Прасковьи, петуха и всей судьбы сразу.

— Боевой конь мой, — пробормотал он почти беззвучно, — не подведи.

Бурчик вдруг вздрогнул всем корпусом. Внутри щелкнуло, фара моргнула, мотор сам схватил на пол-оборота и тут же смолк, оставив после себя короткое, обиженное фырканье выхлопной трубы. Архип медленно убрал руку с капота. Агафья на своем крыльце перестала хмуриться и прищурилась уже совсем по-другому, Марфа-Полночница спрыгнула с рябины и пошла прочь, а Прасковья так вцепилась в лавровый лист, будто держала в руках доказательство новой эпохи. Бурчик стоял тихо, но Архип отчетливо понял: нормальное ухаживание только что снова пошло не по плану.

Глава 3. Радио Прасковья

Прасковья Шептунова покинула Агафьино крыльцо не шагом, а почти служебным ходом, каким в Заворотино ходили только почтальонша с пенсиями и участковый, когда еще не знал, во что ввязался. В правой руке она несла два лавровых листа, в левой — новость такой свежести, что от нее щекотало язык. Новость была сложная, многослойная: Архип у сарая, трактор фыркает, занавеска в маках, подушка с кружевом, Агафья делает вид, что ей спокойно живется, но смотрит так, будто сама себе не верит.

До своего дома Прасковья дойти не успела. У колодца уже стояла Марья Терентьевна с ведром и лицом женщины, которая случайно оказалась в самом важном месте деревни. Ведро у Марьи было пустое, коромысло на плече лежало криво, зато уши работали исправно. Прасковья замедлила шаг, потому что нельзя же не поздороваться с соседкой, если у тебя в руках лавровый лист и судьба двух пожилых людей.

— Суп варишь? — спросила Марья, глядя не на лавровый лист, а туда, откуда Прасковья шла.

— Варю, — ответила Прасковья. — Только суп у меня простой, а жизнь сложная.

— Это ты про что?

— Ни про что. Я вообще молчу. Агафья велела всей деревне заранее тренироваться молчать.

Марья тут же поставила ведро на землю.

— Значит, есть о чем молчать?

Прасковья вздохнула. Человек она была добросовестный: если уж новость сама просится наружу, грех держать ее в темноте. Да и молчание, по ее мнению, годилось только для грибов и покойников, а живой деревне требовалось питание разговором.

— Архип поездку готовит, — сказала она негромко.

— Куда?

— А вот это я не утверждаю. Своими глазами видела только трактор, занавеску, подушку и ведро краски. Остальное каждый сам пусть думает в меру нравственности.

Марья перекрестилась ведром, потому что рукой было неудобно.

— Занавеску к трактору?

— В маках.

— Подушку куда?

— В тележку.

— Кого возить будет?

Прасковья посмотрела на нее с укором.

— Марья, ты будто вчера родилась. Кого у нас после скалки, портала и забытой шапки можно возить с подушкой?

Марья открыла рот, закрыла, снова открыла и наконец сказала:

— Агафью?

— Я не говорила. Ты сама сказала.

— Так это поездка?

— Я и говорю: поездку готовит. А какую — клюква покажет.

— Какая клюква?

Прасковья поняла, что нечаянно дала новости второй корень, но отступать было поздно. Она поправила платок и произнесла твердо, как человек, который несет ответственность перед историей:

— Архип, говорят, в свой лесной домик ее зовет. Там клюква крупная. Для внуков, разумеется.

— Для внуков? — Марья прищурилась. — С занавеской?

— Ну не голую же тележку показывать уважаемой женщине. Он, может, наконец по-человечески решил.

Марья схватила ведро и двинулась не к колодцу, а к дому Капитолины.

— Ты куда? — спросила Прасковья.

— Воды забыла набрать.

— Колодец здесь.

— А у Капитолины ведро починенное, спрошу, как ручку крепила.

Прасковья посмотрела ей вслед и удовлетворенно кивнула. Новость пошла по назначению.