Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 4)

Архип Чудин проснулся раньше петухов, и одно это уже казалось подозрительным. Голова под повязкой ныла монотонно, будто напоминала: вчера он явился к Агафье Ладиной ночью, в меховой шапке и рукавицах, получил скалкой, помог открыть над Заворотино новую порцию чудес и теперь обязан сделать что-нибудь человеческое. Не хитрое, не техническое, не под видом борьбы с пришельцами, а простое и понятное. На столе стояла кружка с недопитым чаем, рядом лежали гайки, карандаш и бумажка, на которой он ночью крупно вывел: «Никаких порталов. Никаких скалок. Никаких недоразумений». Ниже, после долгого раздумья, добавил: «Нормальное ухаживание». Слово выглядело чужим, словно его написал городской жених с чистыми ботинками. У Архипа вместо чистых ботинок были сапоги с заплатой, а в кармане обычно находились шурупы, сухарь и какая-нибудь «очень нужная штуковина».

— Нормальное, значит, нормальное, — сказал он отражению в мутном зеркале. — Подойдешь спокойно. Без шуток. Скажешь: Агафья, я вчера шел не потому, что мне делать нечего. Я шел, потому что...

Он замолчал. Мужчина в зеркале тоже замолчал и сразу стал выглядеть глупее.

— Потому что дело было. Сердечное. Нет, «сердечное» нельзя. Она скажет: к фельдшеру иди. Надо проще.

Архип умылся ледяной водой, пригладил волосы, но волосы встали обратно, будто тоже не верили в нормальное ухаживание. В доме признание звучало как болезнь, поэтому он взял бумажку и пошел в сарай. Среди железа все становилось понятнее: если гайка не идет, ее можно смазать; если доска кривая, ее можно подпилить; если мотор кашляет, надо смотреть свечу, топливо и совесть предыдущего владельца. С человеческим сердцем такой инструкции не прилагалось.

В углу стоял Бурчик — мини-трактор, низкий, облупленный, с одной фарой чуть косее другой. Обычный человек увидел бы в нем старую технику, которую давно пора разобрать на запчасти. Архип видел товарища, пережившего три распутицы, один пожар в соседском хлеву и его собственную попытку поставить глушитель от мотоцикла.

— Ну что, Бурчик, дело у нас серьезное, — сказал он, хлопнув трактор по капоту. — Не дрова возить и не Филимона из канавы вытаскивать. Женщину повезем. Не просто женщину, а Агафью Ладину. Так что веди себя прилично: не дергайся, не копти и на людях не глохни.

Фара тускло блеснула. Архип протер ее рукавом, положил бумажку на верстак и начал репетировать, глядя то на трактор, то на старый чайник без носика, в котором хранились гвозди.

— Агафья, я тут подумал... Нет, плохо. Она скажет: поздно начал. Агафьюшка... Нет, за «Агафьюшку» может и без скалки достаться. Агафья Евдокимовна... Тоже не то. Будто я заявление в сельсовет пишу.

Он прошелся по сараю, задел плечом косу, поймал ее и поставил на место. Нельзя было снова пугать Агафью. После вчерашнего надо явиться днем, при солнце, без меховой шапки и без всякого межпланетного вида. Надо сказать прямо, что он хочет исправиться. Только прямо у Архипа получалось хуже, чем криво.

— Скажу так: прости за вчерашнее, я не хотел тебя пугать. Хотел поговорить по-хорошему. И приглашаю тебя...

Он осекся. Куда приглашать? На чай? У нее чай лучше. В сарай? Совсем дурь. На Чертов Пятачок? После вчерашнего она его там закопает, и будет права. Архип повернулся к окну. За сараем начиналась тропа к лесу, а дальше, если не свернуть к болоту, стоял его лесной домик. Домик был небольшой, покосившийся и местами продуваемый, но зато свой. Крыша текла только в сильный дождь и только в двух местах, если не считать третьего, печка почти тянула, а возле крыльца на кочках росла крупная клюква.

— Во. Клюква, — сказал Архип. — Для внуков. Повод правильный, хозяйственный. Не то что я к ней с чувствами припрусь, а будто польза. А там домик покажу. Скажу: вот, мол, дворец мой лесной. Почти дворец. Крыша почти не течет, печка почти тянет, лавка почти не падает. Красота.

Он представил, как Агафья войдет в домик, оглядит печь, ткнет пальцем в паутину, скажет: «Дворец у тебя, Чудин, мышам на смех», но чай выпьет. И, может, улыбнется. Не как соседям, а чуть теплее, когда думает, что никто не видит. От этой мысли Архипу сделалось так хорошо и страшно, что он сразу потянулся к инструментам. Чувства надо было занять работой.

— Значит, Бурчик, готовим выезд. Тихий, плавный, достойный. Не как в прошлом году, когда ты Марью с рассадой через лужу перевез. Тут нужна деликатность.

Он осмотрел прицеп. Сцепка держалась, но вид имела такой, что порядочный человек на ее месте давно бы попросил пенсию. Архип присел, потрогал палец, покачал дышло и нахмурился.

— Вот это нехорошо. Женщину везти — не мешок с репой. Тут надежность нужна. Я тебе, Агафьюшка, сцепку новую поставлю. Надежную. Не хуже, чем в сердце у порядочного человека.

Он сам услышал, как прозвучало, и поднял глаза на Бурчика.

— Что? Нормальная фраза. Почти красивая. Только, может, про сцепку сразу не надо. Женщины к сцепкам равнодушные. Хотя Агафья поймет. Она практичная.

Фара Бурчика вдруг моргнула. Едва заметно, будто по стеклу пробежал солнечный зайчик. Архип обернулся к окну, но солнце было с другой стороны.

— Ты это брось, — сказал он трактору. — Мне сегодня и без твоих фокусов хватает. После вчерашнего всякая железяка, небось, мнит себя межмировым самоваром.

Бурчик стоял спокойно. Архип постучал по фаре, проверил провод, нашел плохой контакт и успокоился. Работа пошла: он вытащил новый палец для сцепки, который берег «на особый случай», нашел шайбу в банке из-под кофе, поднял с пола не ту гайку, выругался, нашел нужную под сапогом и решил, что это знак. Дело серьезное, но выполнимое.

К полудню сцепка выглядела лучше. Архип потянул дышло, качнул, проверил еще раз. Держалось крепко, и он чуть не сказал «теперь не оторвется», но вовремя прикусил язык. В Заворотино последнее время такие слова лучше было не бросать на ветер.

— Держится, если люди будут вести себя разумно, — уточнил он. — А я сегодня разумный.

Улица за сараем уже шумела. Сначала мимо прошел Филимон Балагуров с пустой корзиной и сообщил, будто невзначай, что шапка Архипова у Агафьи «как начало семейного порядка». Потом добавил про какой-то прошлогодний хрен, который вроде свой, но в доме непонятно зачем. Архип хотел его расспросить, но Филимон скрылся так быстро, как умел скрываться только человек, уже успевший сказать лишнее.

Архип остался посреди сарая с молотком в руке и странным теплом в груди. «Вроде свой» могло значить что угодно. У Агафьи любое доброе слово ходило в платке из колючек. Но «свой» все равно прозвучало. Пусть даже с хреном.

— Слышал, Бурчик? Вроде свой.

Фара снова моргнула. На этот раз Архип не стал искать провод, только посмотрел внимательнее. Трактор выглядел как обычно: облупленный, терпеливый, слегка обиженный на мир.

— Только без ревности, — сказал Архип. — Ты у меня тоже свой. Но Агафья — это другое.

Бурчик коротко щелкнул где-то внутри, будто в нем осела железная мысль. Архип решил, что пора заняться внешним видом, пока трактор окончательно не начал выражать мнение.

Он вынес во двор ведро краски. Синяя почти засохла, зеленая была гуще сметаны, зато если их смешать, получался цвет, который Архип назвал бы «нарядный лесной». Прицеп требовал не красоты, а приличия: он подлатал борт, прибил доску, соскоблил грязь и стал думать, как сделать так, чтобы Агафью не трясло на каждой кочке.

В сарае нашлась старая подушка в белой наволочке с кружевом. Выглядело это чересчур парадно, но все равно лучше, чем голая доска.

— Не барыня, — сказал он, кладя подушку в прицеп, — но и не мешок с картошкой. Пусть сидит как человек.

Потом он вспомнил про занавеску. Цветная, в красные маки, она лежала давно: когда-то Марья отдала ее за починенный замок, а Архип взял, потому что вещь хорошая и «когда-нибудь пригодится». Вот пригодилась. Если натянуть сбоку, солнце в глаза бить не будет, да и вид получится веселый. Не свадебный, конечно. Просто веселый.

Он прибил один край, отошел, посмотрел и засомневался. Занавеска сразу сделала прицеп похожим на ярмарочную кибитку. Если Прасковья увидит, через час скажет, что он везет Агафью венчаться к лесному попу. Архип снял занавеску, сложил, снова приложил, теперь ниже. Так было лучше. Почти.

Архип остался с неприятным чувством, что даже железо понимает про романтику больше, чем он. Он закрепил в прицепе подушку, сбоку пристроил ящик для корзины с клюквой, потом нашел жестяную банку, примерил ее как держатель для букета и смутился.

Букет был отдельной бедой. С чем к Агафье идти? С цветами? Она скажет, что веник практичнее. С конфетами? У нее свои пироги лучше. С рыбой? Рыбы нет. Архип порылся в сарае и нашел новый нож для чистки овощей, моток веревки и маленькую масленку. Нож говорил «режь», веревка — «свяжи», масленка вообще молчала, но с масляным укором. Ни одно не говорило: «Я хотел красиво».

— Ладно, без подарка. Подарок — поездка. Клюква. Дворец.

Он снова встал перед Бурчиком и взялся за репетицию.

— Агафья, поехали за клюквой. Там у меня домик. Я его дворцом называю. Не смейся. Крыша почти не течет, печка почти тянет, а клюква там такая, что внуки твои потом городскую есть не станут.

Это было ближе к правде. Он даже представил, как Агафья прищурится, скажет: «Дворец у него. Сорок лет сарай в лесу стоял, а сегодня дворец вырос». А потом все равно наденет платок и возьмет корзину.