Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 3)
Агафья взяла со стола полотенце и начала вытирать сухую столешницу. Движения получались быстрые, сердитые, но толку в них не было. Прасковья смотрела на нее и ждала.
— Архип тоже дурак, — наконец сказала Агафья.
— Но другой?
— Прасковья, я тебе сейчас дам вторую порцию соли. В глаза.
Соседка подняла ладонь, будто сдавалась.
— Ладно. Не буду. Только ты не сердись, если он зайдет.
— За шапкой зайдет, отдам шапку.
— А если не за шапкой?
— Тогда получит шапку и уйдет.
— Строго у тебя с ухажерами.
— У меня нет ухажеров.
— Значит, с прошлогодним хреном.
Агафья посмотрела на нее так, что Прасковья поспешно взяла чашку и направилась к выходу.
— Все, ухожу. Соль тяжелая, разговор долгий, суп дома скучает.
— Какой суп, если у тебя соли не было?
— Теперь есть. Видишь, как полезно к соседям ходить.
Прасковья ушла, но тишина продержалась недолго. Агафья только успела вернуться к тесту, как за окном послышались голоса. У колодца Марья что-то спрашивала у Прасковьи, Прасковья отвечала тихо, но так, что каждое слово само перелезало через забор. Агафья расслышала «вроде свой», потом «в доме держать», потом «приправа», и кулак сам собой опустился в тесто сильнее, чем требовалось. Тесто хлюпнуло, мука взлетела белым облачком, а с улицы донеслось довольное Прасковьино: «Я ничего не утверждаю».
Через полчаса мимо ее дома прошла Капитолина с пустым ведром. Потом вернулась с тем же пустым ведром, но уже медленнее. Следом появился Филимон — теперь без удочки, зато с видом человека, который забыл, зачем родился, но вспомнил, где можно постоять с пользой. Все вдруг стали ходить мимо Агафьиного забора. Одной понадобилось узнать, не видела ли Агафья потерянную лопату, хотя лопата торчала у нее за плечом. Другой срочно требовался рецепт пирога, который она сама пекла тридцать лет. Третья остановилась поправить платок и поправляла так долго, что успела заглянуть в оба окна.
Агафья никому ничего не объясняла. Она знала: чем больше оправдываешься, тем гуще слух. К обеду Архип уже наверняка станет не хреном, а дорогой домашней приправой, которую она будто бы бережет на черный день в сундуке. К вечеру Прасковья уточнит, что ничего такого не говорила, просто народ сам понял.
Дверь снова скрипнула. Агафья даже не подняла головы от теста.
— Если за солью, то кончилась.
— Я за лавровым листом, — сказала Прасковья.
Агафья медленно выпрямилась. Прасковья стояла на пороге уже без чашки, но с таким лицом, будто лавровый лист был предлогом государственного значения.
— Ты утром суп варила без соли, теперь без лаврового листа?
— Суп сложный. Требует постепенности.
— Прасковья.
— Ну правда надо.
Агафья достала из банки один лист, подумала и дала второй, чтобы та не вернулась через пять минут за продолжением. Прасковья взяла, но тут же шагнула к окну.
— Ты чего?
— Ничего. Просто у тебя отсюда Архипов двор видно.
— Мне он отсюда не нужен.
— А мне видно, что он у сарая.
Рука Агафьи, испачканная мукой, застыла над миской.
— У какого сарая?
— У своего. Возится с трактором.
— Пусть возится.
— И с занавеской.
Агафья сделала вид, что не услышала. Не получилось. Прасковья уже стояла у окна, вытянув шею, и светилась так, будто ей не лавровый лист дали, а новый праздник.
— С какой занавеской? — спросила Агафья слишком быстро.
— Цветной. В маках. И ведро краски рядом. Зеленой. Нет, кажется, синей. Или он ее уже смешал. Ой, подушка еще.
— Подушка?
— С кружевом.
Агафья вытерла руки, хотя мука все равно осталась на пальцах, и вышла на крыльцо. Прасковья выскочила следом, не скрывая торжества. От Агафьиного двора через две избы наискосок действительно был виден Архипов сарай. Перед сараем стоял старый мини-трактор — низкий, облупленный, с косоватой фарой и прицепом, который давно просил ремонта, но держался на Архиповой вере в железо. Возле колеса валялось ведро краски, на заборе висела занавеска в красные маки, а в тележке лежала подушка в белой наволочке.
Архип стоял рядом, без шапки, с повязкой на лбу. В зубах у него были гвозди, в руке молоток, а под мышкой доска. Он примерил занавеску к тележке, отошел на шаг, нахмурился, потом полез в сарай и вытащил оттуда коврик, жестяную банку и предмет, подозрительно похожий на дуршлаг.
— Корона, — прошептала Прасковья.
— Дуршлаг, — сказала Агафья.
— Пока дуршлаг.
Архип поднял голову, будто почувствовал взгляд. Он увидел Агафью на крыльце, замер с молотком в руке и улыбнулся: неловко, виновато, радостно. Агафья сразу нахмурилась, потому что от этой улыбки внутри сделалось не сердито, а опасно тепло.
— Чего смотришь? — крикнула она.
Архип выронил гвозди, сплюнул последний в ладонь и спрятал за спину занавеску, хотя спрятать занавеску за спину было невозможно.
— Да я это… работаю!
— Вижу!
— Нужное дело!
— С подушкой?
— Для удобства!
— Чьего?
Архип посмотрел на подушку, потом на занавеску, потом на дуршлаг у ноги. Лицо у него стало такое, будто он сам только сейчас увидел весь набор со стороны и понял: объяснение потребуется не короткое.
— Потом скажу!
— Не надо! Мне спокойно живется!
Из курятника тут же грянул Генерал Громыхало:
— Внимание! На романтическом фронте замечено движение техники!
Прасковья прижала лавровый лист к груди и счастливо выдохнула:
— Значит, все серьезно.
Агафья хотела ответить, но в этот миг мини-трактор у Архипова сарая тихо фыркнул выхлопной трубой. Не завелся, не дернулся, а именно фыркнул, будто услышал лишнее и был с этим не согласен. Марфа-Полночница, сидевшая на рябине у забора, выгнула спину, спрыгнула на землю и пошла прочь от Архипова двора медленно, осторожно, с тем самым видом, с каким умные кошки уходят от места, где вот-вот начнется беда. Агафья смотрела на трактор, на Архипа с занавеской, на Прасковью с сияющими глазами и вдруг поняла, что спокойного дня у нее не будет. И, похоже, не только дня.