Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 2)
— Он спросил: «Агафья не испугалась?»
Агафья отвернулась к печке и взяла кочергу, хотя в печке ничего поправлять не требовалось.
— Все вчера испугались. Даже твой Филимон под лавку полез, хотя лавка не его.
— Не все одинаково испугались.
— Прасковья, ты за солью пришла или за моей душой?
— За солью, конечно. Душа у тебя крепкая, в чужие руки не дается.
— Вот и не тяни.
Прасковья улыбнулась краешком губ. Эта улыбка у нее была хуже прямого допроса: после нее человек сам начинал оправдываться и выдавал лишнее.
— А он тебе нравится.
Кочерга у Агафьи звякнула о заслонку.
— Кто?
— Архип.
— С чего ты взяла?
— Ты на «кто» чересчур громко сказала.
— Потому что ты глупости говоришь.
— Глупости тихо отрицают. А правду — громко.
— Мне Архип Чудин, — Агафья повернулась, вытерла руки о передник и сказала излишне четко, — как прошлогодний хрен. Вроде свой, а зачем в доме держать, непонятно.
Прасковья замерла. Потом медленно поставила чашку с солью на стол и с интересом посмотрела на Агафью, будто та не отрезала разговор, а открыла перед ней новый сельский праздник.
— Сильно. Значит, все-таки свой?
— Я сказала не это.
— Ты сказала «вроде свой».
— Вроде — не считается.
— Считается, если про мужика. А «в доме держать» ты сама добавила.
— Я его в доме не держу.
— Шапку держишь.
— Шапка не человек.
— Все начинается с шапки. Сегодня шапка, завтра сапоги у печки, послезавтра он уже спрашивает, где у тебя молоток лежит.
— У меня молоток лежит там, где ему положено. И Архипу там делать нечего.
— Значит, про молоток пока рано.
Агафья закрыла банку с солью так резко, что крышка щелкнула. Она сняла шапку с крючка, сунула под лавку и накрыла старым полотенцем, хотя сама понимала, что сделала только хуже: теперь шапка выглядела не забытой, а спрятанной.
— Так лучше?
— Теперь совсем семейно.
— Прасковья!
— Молчу, молчу. Я вообще женщина тактичная, просто деревня должна понимать, что происходит.
— Деревня должна картошку окучивать, а не понимать.
— Рано еще картошку окучивать.
— Значит, пусть заранее тренируется молчать.
Снаружи донесся голос Генерала Громыхало:
— У калитки замечен гражданин Балагуров. Вид делает случайный, уши направлены в сторону кухни.
Агафья распахнула дверь и вышла на крыльцо. У калитки действительно стоял Филимон Балагуров с пустой корзиной в одной руке и удочкой без лески в другой. Он смотрел на дом так внимательно, будто стены могли сами рассказать, где спрятан Архип.
— Филимон, ты чего хотел?
— Да я это… к речке шел. Думаю, дай узнаю, живая ли ты после вчерашнего.
— Живая.
— А Архип?
— Тоже живой. У себя, наверное.
— А шапка его?
Прасковья за спиной Агафьи издала тихий, но счастливый вздох. Агафья не обернулась, потому что боялась увидеть на ее лице целую газету.
— Филимон, у тебя удочка без лески.
— Рыба нынче понятливая. Сама догадается.
— Вот и ты догадайся идти к речке.
— Иду, иду. Народ просто волнуется.
— Народ пусть волнуется над своим забором.
Филимон кивнул, сделал три шага, остановился, будто вспомнил важное, но, встретившись с Агафьиным взглядом, передумал. Он пошел дальше, однако шею держал так, чтобы слышать хотя бы ветер из ее двора.
Агафья вернулась в кухню и увидела, что Прасковья уже стоит у стола с видом человека, который получил не соль, а подтверждение исторической важности.
— Видишь? — сказала Прасковья. — Народ волнуется.
— Народ бездельничает.
— А ты злишься.
— Я всегда злюсь, когда ко мне с утра ходят с чашками, корзинами и чужими вопросами.
— Нет, сегодня ты иначе злишься. Вчера ты Архипу подушку под голову положила.
— Человек головой об пол стукнулся.
— И чай сладкий дала.
— От удара полезно.
— И Филимону сказала, что если он еще раз пошутит про жениха с того света, ты ему этот свет в глаз покажешь.
— Потому что Филимон дурак.
— А Архип?